Американец

Американец.
«…Я человек больной,
Я злой человек,
Не привлекательный я человек…»
Достоевский Ф. М. «Записки из подполья»

Никифор Степанович жил в деревне Петухово, со своей женой Агафьей Петровной, сыном Петькой, пятнадцати лет, и дочкой Настькой, пяти лет. Жили в большом доме – три комнаты. Никифор работал исправно – с трактористами поля обрабатывал. Агафья хозяйство вела: дом, огород, скотина всякая. Сын да дочка – послушные ребятишки. Петька только в одиннадцать курить начал, хотя вся шпана уже с девяти беломор пыхала. Настька и того лучше, все с матерью по хозяйству бегала: то с курами, то с теленком.
Пил Никифор как все. Возьмет, бывало, вечерком с мужиками лучку, огурчик, буханочку – и на поле. А там, глядишь, и бражка на подходе. Хошь не хошь, а хоть один умный да найдется. Обязательно бражечку принесут.
Все в деревне любили семью Никифора. Сам председатель колхоза говаривал:
- Иди, так его через колено, Никифор, ко мне, в колхоз, так его через колено. Что ты все на тракторе? Ни тебе воздуха, ни тебе живности, так ее через колено.
- А что? И то, правда, - отвечал Никифор. А вот брошу все, эхма, да как с курочками-то у тебя в колхозе заживу! Да и пусть Агафья не зудит, пусть не зудит! Я в доме хозяин. Скажу с курами, значит с курами. Мы ж что? Подумываем тут, третьего заделать. А что? Хата большая. Ребятня, вон, уже подросла. Пусть комнатушки заняты будут. Не пыль же там копить?
- И то дело, Никифор. Хороший ты мужик, и баба у тебя хорошая, так ее через колено. Ты не думай, иди, завтра, ко мне в колхоз, а там я тебе все и покажу.
Никифор с утра глаза протер, штаны, рубаху чистые надел, и к председателю прямиком. Агафье он еще вчера все выдал. Мол, зовет председатель в курятник колхозный. Он зовет, а я пойду. Пойду, эхма, курочки, яички. Да и третьего с тобой поражаем. Председатель одобряет. Что уж там, все мужики за.
Не переживала Агафья. Рада была. Уж сильно ей маленького хотелось. А Никифор, глядишь, уже с председателем здоровается, да на стульчик рядышком присаживается. Это они только вечером в поле Вась да Вась. А здесь нельзя! Не сметь! В Советах хоть все люди и ровны, а Сталина и председателя уважай, и в рабочее время головку наклоняй.
- Здрасьте, - говорит Никифор. Вот, пришел в курятник колхозный устраиваться. Возьмете?
- А что ж не взять-то, так его через колено. Помню тебя, Никифор Степанович - хороший ты мужик, и баба у тебя хорошая, Агафья Петровна. Звонок, вот, в телефоне. Подожди, Никифор, отвечу.
Никифор ждет и слушает.
- Але, так его через колено. Да, да, здрасьте. Слышали. Знаем. У кого жить-то будет? Ах, да… Дом-то большой. И семья хорошая. Ну, что ж с курами-то? Может на трактор? Да научим, не учебник, глядишь, так его через колено. Понял, скажу. Сам скажу.
Сидишь, Никифор, слушаешь? А я ведь по твою душу с райкомом говаривал. Да то не беда, Никифор. Ты ж из трактористов еще не ушел, так его через колено? Нет ведь? Не ушел?
- Как же не ушел? Вчера же при мужиках сказано было: в курятник иду, к председателю, в колхоз. Мужики уж Федота позвали. А то тот пить начал. Работы-то нет. Нигде ж денег не платят. А на огороде много не наешь. Вот я к тебе, да к курам поближе, как говориться, к яичкам.
- Вот дела, Никифор, так его через колено. Да, что уж там… Он же в хате твоей жить будет. За постой платить. А ты с Агафьей – на огороде. Где мы, глядишь, поможем. Всей деревней третьего поднимем. Ты не боись, Никифор, проживем. Немцов стадо пережили. А американца одного точно переживем.
- Я, вот, председатель-Егор, недопонял ничего. Толи я мужик-Никифор-дуб, толи райком задачу перед колхозом ставит.
- Ставит, Никифор, еще какую ставит. Американец, так его через колено, со своего ранчо в наш колхоз «Голубые осины» опыта набираться едет. В твой дом поселяют. Большой дом-то, а семья малая. Вон, у Ефима, хата тоже – три комнаты. Так они с Катериной третьего уж с год как сделали. И все. К нему не суются. Семья большая. Все углы заняты…
Так то не все, Никифор! Не могу я тебя в курятник колхозный взять, так его через колено. Ты же сам знаешь. Работы нет, животины и так мало, денег страна не дает. Так еще этот американец с курами кудахтать будет. Сказали: Буча Дропа, так его через колено, взять в курятник по договоренности со всех сторон.
Ты не печалься, Никифор. Возьмем вечером лучка, огурчик, да в поле. Я сам лично брагу принесу. А пока иди-иди, Агафью обвести. Лучок, огурчик с огорода собери, да жди американца. Говорят, завтра к утру будет.
 
Не соврал председатель-Егор. Аж с первыми петухами американец в дом постучал. Сам пришел, один. Ему бабы с утренней дойки дом показали. Перешептались немного, да с ведрами по своим делам пошли.
А у Никифора беда. Головешка-то со вчерашнего трещит. Агафья ему кваску, да рассольчику сует. А американец, Буч, на ломаном нашем за приезд выпить предлагает. Что ж, выпил Никифор за американский приезд и за здоровье. Буч пригубился, да сказал, что в колхоз надо. Допивай, мол, Никифор, водочку сам. А я, мол, с колхоза-то приду, да и посидим мы с тобой, с женой твоей, да с детишками. По-семейному, по-простому. Как у нас на Руси принято: с закусочкой, да с песнями.
Понравился Никифору американец. Простой мужик-то, хороший – как мы, беломор частенько пыхает, только другой какой-то. Ведать, из Америки свой табак завез, Петр хренов.
Так и зажили они: Никифор, Агафья, Петька, Настька и американец. Буч, как с утра в курятник уходил, обязательно две беломорины пыхал. А Никифору, чтобы тот не скучал дома, бутылочку на стол ставил. Сам придет вечером, глаза добрые, курами пахнет. Агафья ему на стол накрывает, а тот, чтобы хозяина не обидеть, водочку достает. Никифор и в поле к мужикам ходить перестал. Уставал сильно. Как за ужином с американцем бутылочку выпьет, так с ног валится – спит. Зато на утро ранехонько вставал, да по рюмашечке-по рюмашечке. Весь день цедил, чтобы не бездельничать.
Агафья видела все, понимала. Переживала сильно. За деток беспокоилась, да поделать ничего не могла. Бывало, подойдет к Никифору, скажет:
- Никифор, пойди огород пропали.
А Никифор в ответ ей, по-доброму так, по-простому:
- Работал когда, сама справлялась. И сейчас, тоже справишься. Ишь, нашла паренька – огород полоть. Скажет Никифор и рюмочку выпьет. Плакала Агафья ночами, плакала, да ничего не сделаешь.
Вот уж лето на дворе. Июль. Радость в семье Никифора случилась. Райком путевку выделил бесплатную, в детский лагерь. Агафья от радости американца то и расцеловала. И дочку Настьку на все лето в лагерь «Золотые сушки» отправила. Как Настьку проводили, Никифор отметил сразу. С американцем, говорит грех не выпить. Американец – рюмочку, да покурит. А Никифор ни-ни, на перекуры не отвлекается.
Заметил тут Буч, что Петька у отца папиросы тащит и с пацанами пыхает. Позвал к себе, говорит: На, вот, Петька, наших, американских папирос попробуй. Понравится, еще приходи. У меня много, еще дам.
- Так, папиросы то наши, - отвечает Петька.
- Папиросы ваши, а табак наш, американский. Хитрый табачок. Понравиться, приходи.
 А Петьке и, правда, понравилось. У отца таскать перестал. Курит американские папиросы, а друзьям не дает. Говорит: «нельзя, американец на всех не напасет». Петька теперь за Бучем собачонкой бегает. Все папироску выпрашивает. А американец не жмется. Отцу - бутылочку с утра, сыну - папироску. Покурит Петька, и добрый ходит. Матери помогает. Всю живность любит. Даже травку ему полоть жалко. У травки, говорит, сердце есть. Оно под землей спрятано. Как травинку выдернешь, сердечку больно становится. Говорит, что сам сердечко то видел, когда в огороде курил.
Знала все Агафья. Хоть не понимала, но боялась. За сына своего боялась, за мужа. А тут, глядит, Буч в сельскую больницу пошел. Ну, приболел, думает. С кем не бывает? Приходит, иголки с собой принес, и баночки из сумки дорожной достал. Ну, думает Агафья, уколы делать себе будет, а лекарство свое американское привез.
И то, правда. Случилось, как хотелось. Буч с утра прививку себе сделает, папироску покурит и на работу. С работы как-то приходит и Петьку просит, мол, укольчик сделай мне. Петька делает, что ему? Ему бы папироску дали. А то злой, скотина, ходит. Весь день не курил. А Буч у него и спрашивает: «Хочешь, я тебя тоже подлечу? Как профилактика будет. Сделаю укольчик, понравится, придешь, еще дам. У меня много…
Тут Никифор проснулся: где, мол, обед, Агафья? И бутылочку неси. Мы с Бучем выпьем по-семейному.
Осерчала Агафья. На стол накрыла и к подружкам своим побежала. Рассказала все как есть, без утайки. И про бутылочку Никифора и про лечение американское. Девки все слушали, головами кивали и причитали: «А какая семья-то была хорошая… Сын только в одиннадцать курить начал! Никифор пил, как все, в поле, с закуской». А Нинка тут, возьми, и ляпни Агафье сгоряча: «Да если б моего мужика спаивали, да сыночка моего уколами травили, да я б, как волчица дралась. Я бы не молчала. Я бы американцу в глаза вцепилась, да выцарапала бы все».
Запали Нинкины слова Агафье в душу. Она, что ж не волчица? Она, что ж глаз не выцарапает? Думать стала Агафья ночами. Думала, сначала, как американца выжить, как волчицей стать. Хворать начала. В огород реже ходит. А в загон, к живности чаще. Все примерялась на коровке, как она – Агафья-волчица Бучу Дропу глаза выцарапывать будет.
А тут сон ей приснился. Мол, шуба у нее есть такая: серенькая, красивая. И глаза желтым пламенем блестят. Проснулась посреди ночи Агафья. Оглянулась по сторонам. Муж – пьяный на кровати валяется. Сын – толи довольный, толи покореженный, прям, в углу спит. И слюни у обоих изо рта текут. Текут противные, не человеческие. Агафья, как заколдованная на улицу вышла. Глаза и, правда, блестят. Тряпку половую, серую, грязную на себя накинула и в поле пошла. Идет и на луну, как завороженная смотрит. Будто бесы в нее вселились.
Тут ее Никифора приятель встретил. Он с поля возвращался. Сидели они с мужиками, пили там. Увидел Агафью, испугался. Идет, глаза злые, кровью налились, на плечах – тряпка страшная, а сама песни вопит. Да как вопит! Не как все бабы в деревне. По-другому, как зверь лютый воет. И Агафья его приметила. Подошла ближе. На четвереньки встала, да как вцепится зубами в коленку мужику. Хватка у нее звериная взялась. Прокусила колено до крови. Рот весь измазан. Сама успокоилась. Сидит, смакует, да приговаривает: «Я, как волчица за деток своих, тебя, душегубца, покусаю. Я и есть волчица, за Никифора глаза повыцарапываю». Мужик тот от боли упал, на землю повалился. Встать не может. А Агафья все сидит, да во рту что-то перебирает. Кусок мяса она оторвала от мужика. Жевала Агафья мясо, жевала, а когда проглотила, уснула сразу.
У мужика от ужаса силы новые появились. Не дай Боже Агафья проснется! Пополз он. Да не домой, в больницу сельскую. Благо не далеко полсти было. Верст пять, не больше. К утру дополз. Тут уж врачи испугались. Бешеная Агафья. С ума съехала баба. Изолировать ее надо срочно. А то, так всех мужиков покусает.
Нашли Агафью в поле. На том же месте, где она и уснула. А та драться начала. Ногтями в глаза санитарам лезла. Ревела: «Американец – убийца! Он детушек моих погубил!»
Ну не поверили, конечно. Но в хату к Никифору зашли. Увидели Петьку в огороде. Тот травку полол, да папироску потягивал. Никифор спал мирно. Дома все чисто, хорошо. Американца не было. Петька сказал, что тот в колхозе за курами следит. Благодетель наш. Один он, мол, семью кормит. Да коли не американец, подохли бы все тут. И Настька бы в лагерь не съездила. Успокоился народ. А в колхоз заглянуть все же решили. Прямо с председателем-Егором пошли в колхозный курятник. А там, американец ходит, папироской пыхает, и с курочками, ласково так, на своем американском разговаривает. Хорошо курам с американцем. А одну наседку он больше всех любил. Каждый день ее на руки поднимал, да по хвостику поглаживал.
Да и лето уж на исходе. Глядишь, и Настька из лагеря вернулась. Ее американец встречал. Настька обрадовалась. Про дом спрашивать начала. Ну, Буч ей правду и рассказал, мол, запил твой папаня. Пьет, как скотина, не просыхая. Брат, Петька, наркотики где-то нашел. И теперь, тоже не человек. Так, сволочь. Подохнет скоро. Ну, а матушка-психичка, волком себя возомнила. В больницу ее упекли на вечное проживание. Один, мол, я, Настенька, у тебя остался. Ну, да ничего, заживем мы с тобой. Будешь в колхоз ко мне ходить, с курами помогать. Я на ранчо не поеду. Как же я тебя, сиротинушку брошу.
Ох, и трудно Настеньке было. Да ничего. Буч Дроп, то курочку по хвостику погладит, то Настеньку по спинке.
Выросла Настенька быстро. Повзрослела. А как тут не повзрослеть? То за братцем слюнки вытирать, то на отцовы поминки стол собирать. Глядишь, так в хлопотах и десять годков миновало. Настеньке пятнадцать стукнуло. Девка – загляденье. Женихи округ дома так и вьются, да ближе подойти побаиваются. Давно уже по деревне слушок ходит, мол, никого Настька к себе не подпускает.
Американец уж совсем русским стал. Он с председатель-Егором, в поле, не хуже Никифора водочку распивает. В колхозе руководящую должность занял. Теперь американец – глава курятника! Гордится русская деревня простым мужиком Бучем Дропом. Бабы на него заглядываются, девки что постарше хороводы под окнами водят. А Буч – мужик стойкий! Чувствует свою ответственность за Настеньку и, ни на одну девку не смотрит. Да и некогда ему красавками любоваться. Буч Дроп все время в курятнике проводит. Настенька его только ночами, в постельке видит, и то, если Буч в поле не идет. Настенька Бучу не докучала, понимала, какое важное дело для деревни американец делает. Знала Настенька, не дозволяет Буч к нему на работу ходить. Поэтому хоть и скучала днями, но все равно ни разу не заглянула в курятник, терпела, да в хате ждала. А тут случилась в американском доме большая радость: коровка Зорюшка теленка родила. Настенька развеселая к американцу побежала, оповестить, мол, приплод у нас случился. Лучший сарафан надела, косу расплела, да будто на крыльях полетела в курятник. Дверцу распахивает, мимо председатель-Егора, улыбаясь, пробегает, прямиком к курочкам. Остановилась Настенька, отдышалась, глядит, а американец со штанами спущенными, курицу руками трясет. Поняла тут Настенька, почему Буч частенько на работе задерживается, а домой в постельку не идет. Разгневалась девка. Месть страшную задумала. В хату побежала, стол американцу накрыла, а сама спать пошла. Просыпается ночью, глядит, Буч Дроп рядышком посапывает. Встала, на цыпочках в сени прокралась, под лавку ручонкой шасть, и топорик вытащила. Тихонько так обухом по голове американской тукнула, а американец то на кроватке и вытянулся, не шелохнется. Тут Настенька совсем осмелела. Потащила американца к печке, порубила на меленькие кусочки, да всю ночь пирожки из него пекла. К утру готово все было. Побежала Настенька к бабам, на дойку. Позвала всех на пир, мол, наготовила я американских гамбургеров, приходите, мол, бабыньки и муженьков своих привадите, детишек не забудьте, всей деревней подоспевайте. Весть о пире в американской хате быстро разлетелась. Все пришли: и Ефим с Катериной, и председатель-Егор, и Федот, и Нинка с детьми – все! Всей деревней ели американские пирожки. Мужики бражки принесли, рекой бражка лилась! Настенька в бражечку порошочка дроповского подсыпала. Хмелела деревня, пироги за обе щеки уплетала, нахваливала, да остановиться не могла. А Настенька, тем временем, по дворам пустынным бегала, да курочек своим топориком рубила. Когда протрезвела деревня огляделась, ужас! Повсюду тушки валяются, кровушка землю залила, перышки огороды застилают.