Человек, причисленный к лику классиков, автоматически становится почему-то безгрешным, и все его даже неприглядные поступки находят оправдание. Непонятый современниками гений и т.д. Но так ли это на самом деле?
Михаил Юрьевич в жизни был малопереносим. Возможно, сказались изъяны внешности и ущемленное в детстве самолюбие. В записках Е. Сушковой Лермонтов рисуется «невзрачным, неуклюжим, косолапым мальчиком, с красными, но умными выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбой». За то, что эта «черноокая» красавица, в которую он был в детстве влюблен, издевалась над ним, предлагая в ответ на его чувства булочки с начинкой из опилок, впоследствии он достаточно жестко отомстит ей. Будучи уже корнетом лейб-гвардии гусарского полка он притворяется влюбленным в Сушкову, и, добившись взаимности, обращается с нею публично, «как если бы она была ему близка». Весьма «подмочив» репутацию барышни, он не задумываясь бросает ее. Если бы у нее в это время был поклонник, вероятно, жизнь Лермонтова оборвалась бы несколько раньше.
После написания «На смерть поэта» М.Ю. отправляют в первый раз на Кавказ. Но пробыл там он недолго. Благодаря стараниям и хлопотам бабушки через полгода Лермонтов возвращается в Петербург. Воспоминания одной светской дамы того периода – Смирновой А.Ф. «Какой он взбалмошный, вспыльчивый человек, наверно кончит катастрофой... Он отличается невозможной дерзостью. Он погибает от скуки, возмущается собственным легкомыслием, но в то же время не обладает достаточно характером, чтобы вырваться из этой среды. Это - странная натура».
Другой пример такого рода – посещение М.Ю. новогоднего бала 1840 года, о чем нам оставил воспоминания Тургенев. «На бале Дворянского собрания ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки, одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочерёдно обращая на них свои сумрачные глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества».
Теперь посмотрим на ту же сцену глазами Лермонтова – стихотворение «Первое января».
Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски,
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки, -
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
Погибших лет святые звуки…
Среди шумного бала поэта преследуют воспоминания детства:
И вижу я себя ребенком, и кругом
Родные все места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей...
За отвлечение от этих воспоминаний у поэта появляется страстное желание жестко отомстить:
Когда ж, опомнившись, обман я узнаю
И шум толпы людской спугнет мечту мою,
На праздник незванную гостью,
О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
Облитый горечью и злостью!..
Другой пример – воспоминания Белинского о первой встрече с М,Ю. в Пятигорске в 1837 году. Тогда у критика осталось о Лермонтове самое неблагоприятное впечатление как о человеке крайне пустом и пошлом.
И даже патриотическая, гневная, обличающая лирика родится у него в ответ на личную обиду по поводу предписания генерала Клейнмихеля оставить столицу в течение 48 часов – достаточно мягкой реакции на фактическое дезертирство.
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
Быть может, за стеной Кавказа
Укроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
(Справедливости ради, отметим, что существует мнение, что данное стихотворение Лермонтову не принадлежит).
Постоянная желчь, высмеивание окружающих, которые и привели в конечном итоге его к смерти, были той постоянной маской, которую Лермонтов добровольно согласился надеть на себя.
Возможно, это связано с его гомосексуальными наклонностями, которые, естественно, всячески обходили критики советского периода. И тем не менее, в ПСС 1956 года были опубликованы стихи юнкерского периода его жизни, которые ясно говорят о сексуальных пристрастиях М.Ю.
ОДА К НУЖНИКУ
О ты, вонючий храм неведомой богини!
К тебе мой глас... к тебе взываю из пустыни,
Где шумная толпа теснится столько дней
И где так мало я нашел еще людей.
Прими мой фимиам летучий и свободный,
Незрелый слабый цвет поэзии народной.
Ты покровитель наш, в святых стенах твоих
Я не боюсь врагов завистливых и злых,
Под сению твоей не причинит нам страха
Ни взор Михайлова, ни голос Шлиппенбаха.
Едва от трапезы восстанут юнкера,
Хватают чубуки, бегут, кричат: пора!
Народ заботливо толпится за дверями.
Вот искры от кремня посыпались звездами,
Из рукава чубук уж выполз, как змея,
Гостеприимная отдушина твоя
Открылась бережно, огонь табак объемлет.
Приемная труба заветный дым приемлет.
Когда ж Ласковского приходит грозный глаз,
От поисков его ты вновь скрываешь нас,
И жопа белая красавца молодого
Является в тебе отважно без покрова.
Но вот над школою ложится мрак ночной,
Клерон уж совершил дозор обычный свой,
Давно у фортепьян не раздается Феня...
Последняя свеча на койке Беловеня
Угасла, и луна кидает бледный свет
На койки белые и лаковый паркет.
Вдруг шорох, слабый звук и легкие две тени
Скользят по каморе к твоей желанной сени,
Вошли... и в тишине раздался поцалуй,
Краснея поднялся, как тигр голодный, х.й,
Хватают за него нескромною рукою,
Прижав уста к устам, и слышно: "Будь со мною,
Я твой, о милый друг, прижмись ко мне сильней,
Я таю, я горю... " И пламенных речей
Не перечтешь. Но вот, подняв подол рубашки,
Один из них открыл атласный зад и ляжки,
И восхищенный х.й, как страстный сибарит,
Над пухлой жопою надулся и дрожит.
Уж сближились они... еще лишь миг единый...
Но занавес пора задернуть над картиной,
Пора, чтоб похвалу неумолимый рок
Не обратил бы мне в язвительный упрек.
Жрец нужника, Инвалид Николай Иванович
НЕ ВОДИ ТАК ТОМНО ОКОМ...
К Т***
Не води так томно оком,
Круглой жопкой не верти,
Сладострастьем и пороком
Своенравно не шути.
Не ходи к чужой постеле
И к своей не подпускай,
Ни шутя, ни в самом деле
Нежных рук не пожимай.
Знай, прелестный наш чухонец,
Юность долго не блестит!
Знай: когда рука господня
Разразится над тобой
Все, которых ты сегодня
Зришь у ног своих с мольбой,
Сладкой влагой поцелуя
Не уймут тоску твою,
Хоть тогда за кончик х.я
Ты бы отдал жизнь свою.
Никто не умаляет значение Лермонтова для русской литературы и его огромное влияние на Толстого и Достоевского. (Хотя не стоит забывать и слова Набокова, которому в этом вопросе вполне можно доверять: «Но подлинное искусство само по себе не есть нечто целомудренное и бесхитростное, и довольно одного взгляда на отработанный до совершенства, до магического артистизма стиль Толстого (кое-кто считает его литературным преемником Лермонтова), чтобы стали очевидны досадные изъяны лермонтовской прозы»).
Но теперь, по крайней мере, понятно, почему ему так не удавались женские образы.
