Ольга Павлова
Детский человек.
Я была довольно странным ребенком. Странно, что ход моих мыслей и поступки не беспокоили моих родителей, возможно, они просто часто оставляли меня в одиночестве и потому замечали мало. Если припоминать мое детство и рассказывать им эти истории, думаю, они будут благодарны мне, что я делаю это только теперь, но послушают с большим интересом. Мне и самой очень нравится вспоминать, какая я была хорошая, но совершенно сумасшедшая девочка.
*
Одним весенним утром я села в кровати и поняла, что больше не могу выносить этот каждодневный повтор действий. Умываться, одеваться, есть, идти в сад. Вдруг стало больше невозможно быть лошадкой в карусели, захотелось стать свободным и упрямым ослом. Который отчетливо заплакал родителям, что больше ничего не хочет делать, и будет сидеть дома, хоть они оба лопнут. Папа и мама очень меня любили, потому не стали хлестать меня прутиком и понукать, а уговаривали пожалеть их. В конце концов, они оба убежали на свои работы, а меня под мое честное слово, что я не утоплюсь в ванне и не выпаду в окно, оставили дома одну. Не представляю, как они решились.
Я пошаталась по квартире и очень скоро заскучала. В окно мне было видно веранду детского сада, где как раз гуляла моя группа. Я надела пальто, и пошла к ним общаться. Удивительно, как прекрасно было видеть моих приятелей за решеткой.
Мама и папа, конечно, не смогли долго представлять мою мучительную смерть и прибежали домой очень быстро. Там они нашли распахнутую дверь и меня неподалеку от дома в распахнутом же пальто и папиных тапочках.
*
Дедушка с тетей жили недалеко от нас, в получасе трамвайной поездки. Около года я жила у них, потом мы часто к ним ездили, и дорогу я знала хорошо. В один из дней мама собралась туда в гости, а я закапризничала и ехать отказалась. Но спустя пару часов поняла, что нестерпимо хочу ко всем ним, которые там наверняка едят торт. Лет мне было около восьми, поэтому никаких своих денег у меня не было, зато ключ от двери был. На улице я дождалась нужного трамвая и поехала без билета. Но к четвертой остановке мне стало ужасно противно, что я еду зайцем, страшно, что сейчас поймают и очевидно, что этого напряжения я больше не могу выносить. Выскочив, я прошла остаток пути пешком, и вся растрепанная, в пыли дошла до дедушки как раз к моменту, когда мама уже прощалась в дверях. Все, причитая, на радостях уселись опять пить чай. Мне дали торт, умыли и заплели косы.
*
Телефона у нас дома не было, и я ходила звонить к соседям. Меня охотно пускали в три квартиры, и я выбирала, к кому пойти, кидая фишку от настольной игры на лестничной площадке - к чьей двери ближе упадет. Если мне надо было позвонить пять раз и все пять раз выпадала одна и та же квартира, я все равно шла в нее. Теперь я вспоминаю, что у всех дверей были глазки и, скорее всего, все мои балетные па были хорошо видны.
*
В нашей двери глазка не было и поэтому полагалось спрашивать "кто?". Однажды я, дожидаясь маму, увешавшись всеми ее бусами и клипсами, прогуливалась от кухни до комнаты. В дверь позвонили и на вопрос "кто?" ответили "проверка газа". Я сняла все бусы разом, кинула их в угол к стойке с обувью и открыла дверь. В кухню протопала женщина, наклеила над плитой комикс о том, как правильно жить рядом с газовой плитой и ушла. Вечером мама оторвала наклейку, а к выходным обнаружила все свои бусы в зимнем сапоге.
*
Как-то раз я и молодой муж соседки Люды битый час пытались открыть стеклянную банку с селедкой, которой мне приспичило поесть, а добыть я ее не сумела. Муж взмок, покраснел и очень разозлился, но крышка так и не поддалась. Теперь он живет в соседнем подъезде, и изрядно полысел.
*
Моими главными обязанностями были три вещи: носить белье в прачечную (его складывали в спортивную сумку и наши соседи были уверены, что я все детство прозанималась в секции, очень удивлялись, когда я выросла никем), выносить мусор и ходить в овощной. В тот день надо было идти за картошкой. Возле дверей магазина нагло лежали три рубля. Вместо того, что бы их взять, я прошла мимо с надменным лицом и мыслями "это наверняка кто-то подбросил и сейчас, если я возьму, все станут смеяться". Но картошку я покупала стремительно и сильно волновалась. За время расставания со мной трешка почему-то скинула ложный стыд, и я поспешила с ней воссоединиться. Но в дверях увидела как самые противные толстяки двора - мама с сыном сияют, и пухлая рука мамы уже застегивает молнию сумки. Все упущенные возможности я с того дня представляю как сияющих толстяков.
*
Как-то я победила в одной смешной книжной игре, и в награду меня отправили в пионерский лагерь Артек. Там за 40 дней я повзрослела в целом года на 4, и из них первые полгода пришлись на день экскурсии в рубашечный цех прачечной. Нам полагалось ходить в единой форме, а раз в неделю нам меняли рубашки, которые здесь стирали, гладили и складывали. И пришивали оторвавшиеся пуговицы. Нас всех усадили за длинный стол, привезли контейнер с рубашками, а посредине установили огромный таз с пуговицами. Я не пришила ни одной, а всё сидела и смотрела, смотрела, осознавая космос человеческой жизни. Таз пуговиц, завод рубашек, и, может быть, даже я не уникальна.
*
Английский язык в нашей школе преподавали из рук вон плохо, учительница была лирической измученной женщиной, разводившей кокер-спаниелей, и никогда не проверяла наших знаний. Когда в домашнем задании от меня потребовалось сделать утвердительное предложение вопросительным, я просто переписала его и поставила в конце знак вопроса. Так я упражнялась довольно долго пока в мою тетрадь не заглянула мамина сестра - переводчик с английского и испанского.
*
В третьем классе в нашей школе обвалилась крыша, и нам пришлось учиться в две смены в здании чужой. Когда выпадала вторая смена, мы с приятелем по утрам играли на стройке, потом обедали у кого-нибудь из нас, переодевались и шли на уроки. Однажды я забыла надеть форму и явилась на уроки в ярко красном шерстяном комбинезоне, у которого был пояс с кисточками и голова Дональда Дака на груди. Просто вошла в класс, и внезапно стало тихо, как в цирке перед смертельным номером. Приятель, конечно, видел, как я иду такая яркая среди всех темно синих и коричневых. Я не убила его только потому, что решила, будто бы он любовался.
*
Согласно теории о проекции, если ты заподозрил, что в тебя кто-то влюблен, то скорее всего ты сам ему симпатизируешь, но признаться в этом себе не можешь. Конечно, еще бы, Ваня был толстым двоечником, но я была уверена, что он не сводит с меня глаз. И вот однажды на уроке истории учительница заметила, как он что-то прячет в портфель, и потребовала отдать это «что-то» ей. Он покраснел, еще глубже запихал свою тайну и ушел в отказ. Я решила, что там, конечно же, моя фотография или любовное письмо ко мне, и сейчас наш позор откроется. А вот и мы, скачем в изгнание на вороных конях, а в след нам смеются самые красивые девочки нашего класса. Я выбежала из класса, но в портфеле оказался зачитанный самоучитель по самбо.
*
В родительском комитете нашего класса было несколько активных мам, которые мечтали о дружном детском коллективе, о, увиденных в кинофильмах про школы, клубках отношений и событий среди сверстников. Но дети мы были вялые, совсем не дружили и никакой особенной залихватской жизни не вели. Вести ее нас заставляли, устраивая нам огоньки и чаепития в кабинете истории под магнитофон. Предполагалось, что мы узнаем друг друга ближе, захотим общаться и завеселимся, как миленькие. Я ненавидела эти вечера, мне хотелось поскорее уйти и спокойно дочитать те шесть книг, которые надо было возвращать в библиотеку через неделю. Но идти было надо, тому же полагалось приносить какие-то сладости к чаю. В тот раз мне, скорее всего, забыли оставить денег или я не подумала их попросить, но нести мне было нечего. Я нашла два пакетика смеси для заварного крема и решила, что это будет отличным решением. Когда белесая, вязкая с комками субстанция была готова, я разлила ее по банкам из-под растворимого кофе и пошла соображать, что бы такое надеть на себя. Нарядные девочки и смущенные мальчики выкладывали на стол пирожки, торты и конфеты, а я выставила две банки своего заварного крема. Меня никто не спросил что это, и, разумеется, не попробовал. Я унесла крем домой, он остыл и затвердел, потом его, вероятнее всего, выкинули. Нет-нет, точно выкинули, я полвечера вместо чтения про дружных югославских школьников отмывала банки.
*
У меня было три рубля и папин день рождения завтра. Я бродила по магазинам и выбирала подарок. После долгих размышлений я преподнесла ему – художнику, не снимавшему джинсы и свитер, не ходившему ни на какую работу, внезапному и непредсказуемому как траектория сухого листа на ветру, так вот, я подарила ему пару запонок. Изумрудной пластмассы в виде двух солнц. И он хранит их до сих пор в так и неоткрытой коробке.
*
Сегодня мне исполнилось три года, мне подарили платье с рисунком из воздушных шаров и пластмассовый чайный сервис, я уже лежу в постели и засыпаю. Внезапно меня охватывает не просто страх, а ужас, я вдруг представляю, что мне скоро предстоит рожать ребенка. А я знаю, что это очень больно. И не рожать нельзя. Я проваливаюсь в пропасть, меня будто бы засасывает в какую-то дыру. Но тут в голове тихо говорят «Это будет еще очень не скоро. Не сейчас. Не завтра. Спи». И я засыпаю. О том, откуда берутся дети, кто кого рожает и как это больно, я узнаю, как и все дети, только годам к девяти.
*
Меня опять отправили в овощной магазин за картошкой. Но в тот день ее, упакованной по бумажным пакетам, не оказалось, а оказалась только в развес. Надо было кричать в окошко, сколько килограммов тебе нужно, и из большой трубы сыпались картофелины. Я понятия не имела, как выглядит килограмм, и сколько их просила мама, поэтому, когда подошла моя очередь кричать, я просто повторила, то, что кричали передо мной: «Милай, семь кило давай!». И окна высунулась голова, поискала меня глазами и, найдя, переспросила. Молчащей мне насыпали полную сумку. Поднять я ее не смогла, а до подъезда доволокла по земле, потом с балкона меня заметила мама.
*
Мне очень хотелось иметь наручные часы. Разумеется, время меня не интересовало, я совсем не умела его определять по стрелкам. Мне нужно было делать этот жест со взмахом руки, и чуть отодвигать рукав. Часов не было, и я целый вечер, гуляя с собакой, как только видела прохожего, взлетала рукой. А когда я запомнила какую-то очень взрослую фразу, то простояла полдня в телефонной будке и говорила ее гудящей трубке, если мимо кто-то шел.
*
У нас была психованная соседка с верхнего этажа. Она постоянно ругалась, выдвигая какие-то безумные претензии. Их было много, но дольше всего она доставала моих родителей по поводу засохшей полыни. Дескать, трава валялась на нашем половичке, а мы ее перенесли к ним на этаж. Папа, выслушав в сотый раз эту историю, вскипел и обозвал соседку параноиком, сказал, что ничего безумнее он в жизни не слышал. Он кричал: «Как вы себе это представляете? Моя жена, я или дочь поднимают с пола это ваше сено, поднимаются к вам на этаж и кладут его вам под дверь?!». Собственно, да, его дочь так и поступила. Но я, как и папа, крутила у виска вслед этой ненормальной бабке.
*
Маша подошла ко мне после уроков и сказала: «Пошли вечером с нами просить деньги». Я согласилась, ничего не уточняя. После уроков мы начали работать. Задача была получить у прохожих две копейки на «позвонить», и мы были уверены, что то, чем мы занимаемся – настоящий труд, вполне честный. Мы подсчитывали суммы, складывали монеты и рассуждали, как хорошо, что мы сможем купить себе игрушки, не требуя денег у родителей. Через пару вечеров у нас уже была теория, как и у кого просить правильно. Отлично выходило с одинокими мужчинами и молодыми парами, неплохо с девушками. Они ничем не интересовались, отдавали деньги сразу без разговоров. Самый атас был с одинокими тетками, они сразу хватали за руки и спрашивали, что случилось, где мама и куда нас отвести. Ужасное случалось, если кто-то промахивался, обманувшись модной шляпкой или туфлями, и со спины принимал старушку за молодку. Бабушки немедленно собирали толпу людей и причитали, чуть не рыдая. Но не о нашей голодной судьбе, а про нравы, государство, дом и школу. Мы не успели собрать даже рубль, как нас замели чьи-то родители. Мама нашего одноклассника попалась нам за вечер дважды. Мы ее не узнали, стало рано темнеть.
У родителей был шок, в школе был показательный процесс, нас не приняли в пионеры. Потом все забылось и я стала даже кем-то в совете дружины.
Но я уверена, что если бы я попала в какую-нибудь настоящую бродячую стаю, в банду, в компанию к хулиганам, я бы прекрасно там освоилась. Не потому что я агрессивна или склонна к преступлениям, нет, я просто пошла бы за компанию. Легко вписалась бы и мастерски растворилась, приняв все нормы и правила, жила бы всей их жизнью. Как с нищими, так бы и в свите короля. Так бы и самим королем.
*
Несколько недель я дружила с хулиганками. Лена и Зоя позвали меня с собой дойти вместе от школы. Через несколько часов мы пришли все вместе ко мне домой, где я выгребла из холодильника всё, что там было, достала все праздничные мамины платья и драгоценности. Втроем мы переодевались, пили чай и плясали под пластинку с ритмической гимнастикой. Мама нас так и застала, в бусах и туфлях на каблуках, с творожной массой с изюмом в блюдцах. Был большой скандал, потому что вечером мама не смогла найти рубиновый перстень бабушки. У Зои была мама алкоголик, у Лены был сидевший папа, а девочки утверждали, что они ничего не брали. Кольцо потом нашлось, у всех попросили прощения, а меня решено было отправить на продленку, ибо без контроля в доме меня было держать опасно. На следующий после этой истории день я сожгла кастрюлю, оставив ее на огне и сбежав к подружке на второй этаж, клеить переводные картинки. Польские, кажется.
*
Во втором классе я решила брать в библиотеке книги только о Ленине. Я была уверена, что меня очень сильно будет хвалить библиотекарь, что дома все поразятся, сообщат в школу, выяснят какой я правильный на самом деле ученик. Никто не сказал мне ни одного слова, и я перестала. Вообще обычно мне не хватало положенных пяти книг за один раз, и те, что были редкими и могли в следующий раз быть на руках, я прятала в разделе спорт. Я уже тогда понимала, что надежды встретить читающего о спорте штангиста или бегуна ничтожна.
*
Были каникулы, меня позвали в кино, а я вдруг не смогла найти ключ от двери, которая у нас принципиально не захлопывалась, иначе я бы провела полжизни на лестничной клетке. Идти хотелось страшно, запасного ключа не находилось, и я придумала выход. Я решила, что если я закрою дверь на бумажку (для плотности) и предупрежу соседа дядю Юру, что у нас никого нет, и пусть он последит, то все будет очень хорошо. Трус дядя Юра попросил меня сначала позвонить маме, и она проявила чудеса мастерства психолога при беседе с самоубийцами или террористами. Она удерживала меня на телефоне, пока не стало поздно идти в кино. Потом она спрашивала меня, как же это я не боялась уйти и оставить дом открытым, а я никак не могла понять, на фига нам тогда сосед дядя Юра, который регулярно лежит пластом перед нашей квартирой пьяный, если он не может даже посторожить дверь. Всё равно он там лежит.
*
Мама повезла меня в Сочи. Рассказала мне про тамошний фуникулер, будто бы это лестница, которая едет вверх. Она, конечно, перепутала с эскалатором, а я в первом же подъезде встала на первую ступеньку и не желала идти дальше, пока мне не пообещали кабинки в воздухе. Доотдыхав и потратив все деньги, мы сели на поезд домой. Меня надо было как-то довезти до Москвы голодной, потому что последнюю мелочь мама высыпала на тумбочку хозяйки, заплатив за комнату.
Я вела себя спокойно и есть не просила, сказали нету – значит нету. Но утром, проснувшись, мама не нашла меня в купе. Проводник ей сообщил, что меня увел какой-то парень–военный, и она в панике побежала меня искать. С молодым офицером мы, любезно болтая, доедали жареную курицу в вагоне-ресторане. Я, как мне мама и велела, ничего ни у кого не просила, просто он поинтересовался, не хочу ли я курицы, и я ответила правду. О честности у нас в семье были твердые правила и меня не ругали. Мама краснела и извинялась за меня, объясняя наше плачевное временное безденежье, но я перебила ее замечанием о том, что это у нас еды нет, а деньги у нас есть. Потому что, объяснила я, я сама тебе их сгребла с тумбочки хозяйки. Просто это же были наши монетки, ты их забыла, а я нет. Офицер отдал маме мою шоколадку.
*
Всем полагалось заниматься в кружках при Доме пионеров, и я выбрала хореографию. Все красивые девочки уже записались туда, мамы купили им черные гимнастические купальники, и накрахмалили их юбки. На ножках были надеты белые чешки, а на головках гладкие волосы собраны в высокий узел. Я очень хотела быть как они, но у меня не получалось, как я не билась. Белых чешек на мою большую ногу не было, достались только черные, а юбку мама крахмалить не умела. Собственно и юбка у меня была из белой ткани, из которой мама ножницами вырезала круг, предварительно обведя эмалированный таз. Густые и непослушные волосы вечно выбивались из всех резинок и не влезали ни под какие заколки. К тому же высокий рост не позволял мне стать одной из принцесс, меня ставили в начало линейки в любом упражнений и я не видела себя в зеркале, на меня его не хватало, на этом месте стены оно кончалось. Я не могла совладать ни с одним движением, ни с одним танцем, ни с единым прыжком. Преподавательница вздыхала «крупная девочка». Но мне очень нравилось все равно, я приходила на каждое занятие, и выгнать меня было нельзя. Однажды я услышала, пока мы бегали по кругу и тянули носочки, как аккомпаниаторша за пианино сказала вслух кому-то: «Смотрите, какая девочка упорная эта Павлова. Ничего у нее не получается, и большевата она, но ведь как старается, молодец». «Вот Довлатов плавает как топор, а товарища спас». Я простаралась еще недели две и мне даже доверили поливать деревянный пол класса из лейки, а потом я сильно заболела, и вернуться мне уже не дали, сказали, что не успею нагнать.
*
В пионерском лагере с вечера назначался командир отряда и знаменосец. Второй должен был до линейки сбегать в пионерскую комнату и вытащить из стойки флаг отряда. Потом идти впереди всех и всячески по правилам его наклонять, поднимать, опускать. Доверяли это двум-трем людям из нас всех. И никогда мне. Я не знала правил подъема и наклона знамен, хотя меня и пытались учить, я никак не могла запомнить, когда что. Одним утром мы очень опаздывали к началу линейки и бежали толпой. Знаменосец споткнулся и упал, сильно расшибив коленку. А я взяла и схватила флаг, потому что решила всех спасти. Мне казалось, что я совершила ни много, ни мало подвиг, не дала пасть чести отряда. Мы выстроились перед старшей вожатой и всем лагерем, линейка началась, я старалась повторять движения за знаменосцами остальных отрядов. Конечно же, сбилась и непростительно махала честью отряда, но была уверена, что меня будут хвалить и ставить в пример, как находчивого пионера. Но тут ко мне протиснулся перебинтованный законный владелец и, сквозь зубы ругнувшись, оттолкнул меня. А флаг был прекрасный, неожиданно легкий и летящий.
*
Когда я днем оставалась одна я вела себя странно. Я могла налить себе в рюмку сок, завести пластинку с песнями Миронова, и сидеть часами в кресле, мысленно меняя обстановку – то я на корабле, то в другом городе, то старая, то молодая, то мужчина, то иностранец. Или надеть на голову внутренний прозрачный пакет из под пластинки и прыгать с кресла на кресло, проверяя, сколько я смогу продержаться без воздуха. Или учиться кувыркаться назад до посинения, потому что в школе уже все умеют. Или, скучая по маме, вырезать из журналов разных женщин и булавками приколоть их на стену, в центре поместив мамино фото. Мама потом ругалась за эту экспозицию, на обратной стороне женщин, оказывается, были какие выкройки и рецепты.
*
После лета годам к тринадцати обычно все рассказывали друг другу всякие истории, девочки, понятно, про любовь. У меня совершенно ничего не происходило, мне было скучно, и поэтому я себе все придумала. Причем сначала придумала не для того, чтобы рассказывать, а просто для себя. Главным героем стал друг моих братьев, которого звали Куприян. Это было его настоящее имя, они звали его Купа - очень красивый хулиган, мальчик с обветренными губами. Больше я ничего о нем не знала. Я придумала ему мотоцикл, непростое детство, преступников родителей и огромную ко мне любовь. За три месяца лета основная романтическая линия обросла деталями, подробностями и стала изящной и красивой как морозный узор. Меня было невозможно поймать на нестыковках, ошибках и пробелах, потому что я мысленно сняла кино и прокручивала себе его сотни раз, получая огромное удовольствие.
Когда я вернулась в сентябре в школу, мне захотелось рассказать сценарий своей подруге. Мне поверили, и мы болтали об этом целыми днями. Мне очень нравилось выдумывать письма, звонки и встречи, я стала очень интересным собеседником. Кажется, про меня пошел какой-то легкий слух. Однажды пришло время, когда подруга потребовала познакомить ее с моим героем. Да легко, - ответила я. Он, конечно, ее не дождался у меня дома, оставив четкий след-вмятину на покрывале дивана, окурок (найден на улице), моя размазанная по губам помада, запах одеколона (папин). А потом, когда стало очевидно, что пора сворачивать эту историю, я слегка разбила его на мотоцикле, написала мне письмо, что сразу после больницы он уезжает с отцом за границу.
*
Точно как с выдуманной любовью я поступила с сигаретами. Тогда все закурили, и не делать этого было нельзя, иначе ты откатывался на обочину и там валялся всю большую перемену. Мне же надо было в компанию, и случайно я себе обеспечила там отличное место. Пока мы бежали до пустыря, меня спросили «Разве ты куришь?» и я ответила «Бросила». Почему-то мне поверили и вопросов не задали.
*
И еще раз о честности. В квартире были перебои с водой и ее запасали в кастрюлях на ночь. Утром вся наша кухня была залита, а пустая кастрюля стояла на плите. Папа усадил меня и стал расспрашивать, что случилось. Я мотала головой, что не знаю, и не проливала. Мне поверили, а спустя час логического анализа и проверки фактов в стенке кастрюли была найдена крошечная дырка. Папа очень горд тем, как он показал мне, что надо друг другу верить, даже если верить очень тяжело. Знал бы он, как мне теперь тяжело с этим живется. Кастрюли такие прочные теперь пошли.
*
День почти кончался, некоторых уже загнали ужинать, а Аня нам сказала, что через пятнадцать минут будет конец света. Мы продолжали прыгать с качелей, кто дальше, и никак не реагировали, пока она нам не объяснила, что мы все умрем. И мамы умрут, и дедушки, и Анин кот и моя собака. Потом все стали спокойно обсуждать, что нужно делать, как именно мы будем умирать и больше всего разговоров было о том, как разломается мавзолей и выйдет Ленин. Я не могла понять, почему никто не боится, ведь пятнадцать минут это очень мало. Мы даже не успеем добежать до мавзолея. Потом сообразила, что ослышалась, и имели ввиду пятнадцать лет. Но пять последних минут до конца света я мучалась – лет или минут, минут или лет. Но переспросить так и не смогла.
Мне не верится, когда друзья говорят, что не помнят своего детства, или помнят себя только со школы. Я помню не только события, людей, запахи, звуки, я точно помню собственный ход мыслей, рассуждений, и, главное, что с тех пор ничего не изменилось. Как в три года я придумала, что мы все играем на сцене для одного зрителя, которого нам не видно, так и продолжаю быть в этом уверена. Я вижу мир точно так же как тогда, только не могу понять, что я буду делать, когда у меня появится собственный детский человек.
