Все нации, народности, государства, империи, страны и континенты, упомянутые в тексте, являются плодом авторского вымысла. Любые совпадения с реально существующими нациями или государствами, независимыми или входящими в состав, следует считать случайными.
Автор приносит самые искренние и глубокие извинения за частичный плагиат Хольму Ван Зайчику и покойному Гийому Сен-Трентиньяну.
*****
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Гийом, здравствуйте.
Я – знакомая Ульяны Борисовой. Год назад я получила от нее ваш роман «Месть покинутых». Мне есть, что о нем сказать. Более того, он каким-то мистическим образом затронул мою собственную жизнь. Извините, что пишу с таким огромным опозданием. Прежде, чем продолжить, хочу убедиться, что вы все еще откликаетесь по этому имейлу.
С уважением,
Рита
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Здравствуйте, Рита.
Да, я откликаюсь по этому имейлу :) . И я заинтригован. Надеюсь, с вами не случилось ничего плохого?
Гийом
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Нет, Гийом, ничего плохого со мной не случилось. Наоборот. Свою историю я буду очевидно рассказывать по частям и с лирическими отступлениями. Иначе это будет напоминать объяснительную записку, которую Иван бездомный сочинял в сумасшедшем доме.
Прежде всего, хочу сказать, что роман ваш мне очень понравился и не показался ни скандальным, ни порнографическим. Предельно откровенный мужской текст, напомнивший мне мемуары Казановы.
Как сложилась судьба этой книги? Что стало с ней? И что стало с вами?
Рита
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Дорогая Рита, роман не принес мне ни денег, ни славы. Было несколько рецензий. В магазинах он по-прежнему лежит и даже как-то продается. По интеренету его тоже вроде бы заказывают.
В голове уже давно зреет следующий. Но жизнь закрутила, начала мстить за свободу и отплачивать за дерзость. Будущее неизвестно. Игра.
Пишите скорее вашу историю. Можно по частям. Я должен буду уехать завтрав Дзедзинию на несколько дней. Не знаю, говорила ли вам Ульяна, что «в миру» я - миротворец. Но, по возвращении обязательно ее прочту.
С уважением,
Гийом
***
Рита знала, что к концу жизни в ее памяти скопится десятка полтора моментов, которые, умирая, она будет прокручивать перед глазами, как отрывки из любимых фильмов. Одним из этих моментов будет тот, в который Арман* первый раз поцеловал ее.
_______________________________________
* Арман просил не менять его имя. Желания прототипов всегда следует уважать.
Они познакомились благодаря Зорастру Зорастрычу, обучавшему Армана в институте премудростям актерского мастерства. Однажды ее мобильный телефон зазвонил в какой-то очень неподходящий момент, когда она была в офисе, но, звонивший представился студентом Зорастрыча, и она немедленно отложила все дела и выскочила на лестничную клетку, чтобы спокойно поговорить с ним.
- Он сказал мне, что вы знаете много ленидских песен. А я как раз сейчас играю ленида, и мне надо петь. В общем, не могли бы вы научить меня какой-нибудь песне?
- Да, Арман, разумеется. Давайте встретимся, у меня есть какие-то записи…
- Нет, Рита, вы не поняли. Мне нужно петь сейчас. Мне через десять минут в кадр идти.
Она не умела отказывать актерам, считала своим долгом помогать им, особенно тем, что работали с Зорастром. Поэтому они наспех разучили по телефону первую же, пришедшую ей на память ленидскую песню. Арман, поблагодарив, отправился на съемочную площадку, а Рита вернулась к рабочим делам.
Потом, когда ей нужно было найти кого-то, кто прочел бы ее рассказ на литературном вечере, она вспомнила о нем и решила, что может попросить об ответной любезности. Он действительно немедленно согласился и прочел ее рассказ так, что вся женская половина аудитории обмерла. Непонятно, правда, от чего больше – от его красоты или таланта. Рита и сама путалась в эмоциях. Ей казалось, что одно обязательно должно мешать другому.
К тому моменту она уже знала, что он играет Тезея в «Сне в летнюю ночь». Они сидели рядом на банкете, она смотрела на него и понимала, что сок волшебного цветка уже сделал с ней свое дело.
- Можно, я поцелую тебя? – спросила она.
- Конечно, - ответил он, смутившись.
Она целомудренно коснулась губами его щеки и сказала удовлетворенно:
- Вот. Теперь я буду знать, что целовала Тезея. « Безумные, влюбленные, поэты все из иллюзий сотканы одних…» Как там дальше?
- «Безумец видит больше чертовщины, чем черт в аду…»
- «Безумец же влюбленный…», - подхватила он.
- «В цыганке видит красоту Елены», - закончил она.
Но, нет, Арман действительно был красив. Нездешней, библейской, издалека занесенной в бешеную круговерть Москалии красотой. Пока он провожал ее, осторожно поддерживая под локоть, чтобы она не поскользнулась на неверном мартовском льду, Рита продолжала украдкой любоваться им.
Они говорили о том, как трудно создавать параллельные миры, актерствовать и сочинительствовать. Как тяжело было ее первому сценарию пробиться сквозь продюсеров, сквозь замыслы режиссера и оператора, чтобы, в конце концов, отразившись в актерах, упасть неизбежной реакцией на серебро пленки…. А ведь еще следует принимать во внимание то, что новых сюжетов не бывает, все они уже давно написаны, сыграны, сняты. Потянешь за одну буковку – обрушиться все. Промежуточные линии оживут, детали снова заиграют, древние проклятия опять обретут силу...
Прошло какое-то время, и он приехал к ней домой. Просидев несколько часов на ее кухне за бутылкой вина, оба стали свободнее, шутили и флиртовали. Потом наступила ночь, он поцеловал ее, глубоко проникнув языком ей в рот, и она сразу ожила, проснулась, почувствовала, как уже почти забытая жизнь снова наполняет ее.
Спустя еще час она узнала, что ему только двадцать три года, и упала бы, если бы к тому моменту они уже не лежали. Он выглядел старше.
- Ты же не перестанешь общаться со мной только из-за того, что я такой маленький? – спросил он ее низким, профессионально поставленным голосом.
Она смогла ответить ему только мысленно. Потому что с ним вынесенное кем-то в начало Слово всегда следовало за Деянием, а не наоборот. Счастливое преимущество юности, которое юность почти никогда не ценит.
« Нет, - сказала беззвучно она. – Нет, нет, нет…»
Вслух же в ту ночь она говорила только «да».
***
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Гийом,
Перелистывала сейчас ваш роман, и ваше письмо упало мне в ящик как раз в тот момент, когда я читала о том, что «в начале было Дело, а не Слово». Забавно, не правда ли?
Но я обещала вам свою историю. Попытаюсь изложить хотя бы часть ее.
Совсем недавно запустили в производство фильм по моему сценарию. Городскую сказку о том, как москальские колдуны вселили дух Казановы в тело бандита, лежащего в коме. Мы с режиссером ждали этого момента почти пять лет. И теперь, когда замысел, кажется, начал обретать плоть, я чувствую, что моя жизнь словно сорвалась с цепи. Она так несется вперед, что иногда я за ней не поспеваю.
За одну неделю в Москалии наступила весна, и все расцвело. На меня посыпались предложения о сотрудничестве. Но самое главное – у меня случился сумасшедший роман с вашим соотечественником.
Это только начало истории. Наберитесь терпения, Гийом. И простите, если все это покажется вам неуместным. Просто я вот уже как месяц совершаю безумные поступки, следую своим импульсивным желаниям, и все это доставляет мне колоссальное удовольствие.
Я догадываюсь о том, что это опасное состояние. Все мы ждем расплаты, когда счастливы. Но сейчас меня это не пугает. Я готова расплатиться. Так я и сказала своему бывшему солидному любовнику, очень помогавшему мне в моих литературных делах. Со всех точек зрения это было крайне неразумным решением, но поступить иначе я не могла.
Знаете, меня постоянно преследовало чувство «дежавю». Я искала параллели в сценарии, который написала, и находила их предостаточно. Я обнаруживала, что со мной происходит то, что я сама же и придумала несколько лет назад. Приходилось постоянно напоминать себе, что жизнь богаче литературы, что я – не демиург. У вас в романе, кстати, тоже есть что-то на эту тему. Какое это страшное и волшебное чувство, когда кажется, что весь мир управляется твоей фантазией... Не правда ли?
Виновник моего возрождения, Арман, пишет стихи, которыми я, разумеется, зачитываюсь. Но по их поводу у меня тоже возникало «дежавю». И в какой-то момент я поняла, что они мне напоминают. Ваш роман! Я достала из шкафа вашу книгу, и была потрясена. Если бы вы писали стихи, то его стихи были бы вашими. А если бы он писал прозу, то это была бы ваша проза. У вас почти единая система образов, один и тот же глубокий взгляд в себя, обнаружение в себе всего мира... И та же галерея женских персонажей. Правда, описаны они с меньшим цинизмом, чем у вас J Ну, да это – дело наживное.
Гийом, я так счастлива сейчас, что временами мне кажется, что это Казанова расплачивается со мной за то, что я подарила ему еще одну кинематографическую жизнь.
На этом я, пожалуй, пока и остановлюсь. Надеюсь, я вас не шокировала.
Рита
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Дорогая Рита!
Меня невозможно шокировать. Особенно, счастьем. Я распечатал ваше письмо и с большим удовольствием читал его в самолете. Спасибо вам. Я собираю истории и пропускаю их через свою «мясорубку» Потом получается книга.
Сейчас я совсем не такой циничный, как в то время, когда писал свой первый роман. Да и там скорее была поза. Сходство моего текста со стихами вашего Армана может иметь какую-то глубокую мистическую причину, а может объясняться и очень просто. Ведь мы оба пафнутяне. Кстати, как его фамилия?
Мне бы тоже хотелось принадлежать к богеме. Писать книги, снимать фильмы... И я тоже не успеваю за жизнью. Но по другой причине. Из-за стресса, из-за необходимости зарабатывать деньги. А ведь энергия бурлит, и новый роман жжет...
Желаю вам сумасшедшего счастья, риска и везения.
Ваш Гийом
***
Папу Армана я сильно боялась. Воображение мое рисовало какого-то фольклорного пафнутского отца, строгого, но справедливого, и с кинжалом. Распаляла мое воображение и Мой Друг Ястребцева, всегда на ходу подхватывавшая мои фантазии и доводившая их до совершенства.
« Ты представляешь, - писала я ей. – Когда Арман последний раз был у меня, ему несколько раз позвонила мама, и у нее был совершенно трагический голос. А утром, когда мы ехали в машине, позвонил уже папа. И голос у него был грозный».
« Друг, - писала Ястребцева мне в ответ. – А что ж ты хочешь? Это так положено в пафнутской семье, чтобы папа бегал за детьми с кинжалом и кричал «Зарэжу!». А мама, чуть что, пила бы стрихнин, а прочие родственники совместными усилиями разжимали бы ей челюсти и умоляли себя не губить».
Потом все эти лубочные картинки якобы пафнутской жизни продолжали умножаться и совершенствоваться. Я говорила – Друг, что же будет, если я вдруг забеременею и рожу маленького пафнутянина? Кто же воспитает его, как следует? Друг, - отвечала мне Ястребцева. – Ну, я думаю, можно будет как-то договориться с Арманом, чтобы он приезжал пару раз в месяц и бегал за сыном с кинжалом. Он же актер, в конце концов, что ему стоит? А может, даже папа его согласится побегать. Ну, а если они откажутся, тогда придется обращаться к Мише Бродскому».
Миша Бродский был наш друг-хазарей, с типично хазарейской внешностью, и славился своим умением в кратчайшие сроки утихомиривать детей. Методика у него была простая, но действенная. Он надевал противогаз. Дети немедленно замолкали, забивались в угол и оттуда тихонечко просили Мишу вернуть себе нормальное лицо, взамен обещая идеальное поведение и беспрекословное послушание.
Завершил, закруглил все эти наши фантазии сам Арман, когда рассказал мне, как однажды вернулся домой и в шутку, то есть, как бы в неуместную самоиронию сказал, что вот, мол, сколько черных в Москве, не продохнуть, понаехали тут из своей Карапнафказии... «И вот, - говорит Арман. – Я вижу, как у папы белеет лицо, а рука медленно тянется к лежащему на кухонном столе ножу».
- Послушай, - сказала я со смесью восторга и ужаса. – Как же твой папа не приехал сразу резать меня?
- Мы чужих не рэжем, - ответил Арман с акцентом, хотя вообще акцента у него не было. – Только своих.
И добавил уже серьезно:
- Ну и потом ему рассказы твои понравились.
Да, литература всегда была моей палочкой-выручалочкой. Но, когда я начала давать Арману более скандальные свои вещи, призрак строгого пафнутского отца явился снова. Его терпение все-таки имело границы. Поэтому я говорила Арману: «Только я умоляю тебя, не показывай это папе». «Да мой папа – классный чувак, - обижался Арман. – А к тебе он вообще отлично относится. Он тебя вообще... Он мне говорит: «Арман, это – такой человек...»
Папу я видела однажды. Среди зрителей, пришедших на выпускной спектакль в театральный институт, я мгновенно вычислила родителей Армана. После первого акта, в антракте они пересели так, что я оказалась в поле их зрения. У меня не было сомнений – папа меня тоже вычислил, папа меня узнал, он ведь видел мою фотографию на обложке сборника. Папа также прекрасно был осведомлен о том, что я сплю с его сыном. Арман сам рассказал ему, я знала. Но, судя по всему, моя кандидатура в общем-то его устраивала, поскольку ситуация была совершенно бесперспективной, и я об этом знала, и папа знал, и я знала, что папа знает, и наоборот. Я была «большой девочкой», я разбиралась во всех тонкостях и оттенках, я не собиралась создавать проблемы, и потому не представляла реальной угрозы почтенному семейству. И, возможно, была даже достаточно хороша собой для того, чтобы папа испытывал тайную гордость за сына, одержавшего надо мной такую стремительную победу.
И все же иногда, переполненная счастьем, я слышала в глубине души первые тревожные ноты второго акта «Травиаты». Моей любимой оперы, которую, как выяснилось, очень любил дедушка Армана и мог напеть с любого места, причем по-итальянски. Как и я. Дедушка, не вы ли, умилившись там, в небесах общности наших музыкальных пристрастий, легонечко подтолкнул ко мне своего прекрасного внука?
Помните, дедушка, это случается после второй арии Альфреда, эти тревожные ноты, закрывающие тему любви и начинающие тему жертвы? А потом этот баритон, великолепный или посредственный, тут уж все зависит от певца, от силы и тембра голоса, от артистизма исполнения, баритон, в котором сразу чувствуешь угрозу:
Madamigella Valerie? – Son’io. – D’Alfredo il padre in me vedete.
Какой забавный дословный перевод у этой последней фразы, не правда ли? «Альфредова отца во мне вы видите». В моем, так сказать, лице. В моем лице карапнафказской национальности. Пришел сказать вам, шлюхе москальской, чтобы вы оставили мальчика в покое...
Ну, конечно, конечно, я все понимала, невозможно было, чтобы он долго оставался со мной. Хотя сам Арман однажды сказал мне, когда мы сидели поздно вечером на Патриархальных прудах, - зачем, зачем ты так говоришь, ты же сама программируешь себя, не говори так, я же с тобой, я же здесь, неужели ты не видишь? Ты такой потрясающий, - ответила я, - ты такой красивый, необыкновенный, талантливый и храбрый, и я вижу, что ты со мной, и я так счастлива от этого, что, мне кажется, не вынесу этого счастья, прямо здесь и сейчас умру от него. Ты меня вернул к жизни, ты из могилы меня достал, я всегда, всегда тебя любить буду, но и отпущу сразу же, как только ты захочешь.
Не будем играть второй и третий акты, от первого сразу к четвертому перейдем. Помните, дедушка, как это до слез замечательно, когда она уже понимает, что умрет, когда в оркестре похоронные удары, а она поет:
Se una pudica vergine
Nei anni suoi in fiore
A te donasse il cuore
Sposati sia, sposati sia, lo vo’*
__________________________________
* Если чистая девушка в цветущих летах отдаст тебе свое сердце, женись на ней, женись, я так хочу. ( ит.)
Ведь не для того вы, дедушка, подтолкнули его ко мне, чтобы я сломала ему жизнь? Я это понимаю. Вы не подтолкнули бы, если б не были во мне уверены. И я ваше высокое доверие оправдаю.
Я ходила и напевала себе под нос жалостную эту «пудику верджине», когда особенно скучала по Арману, когда он уезжал от меня, чтобы вернуться... Когда? Я никогда не знала, никогда не спрашивала у него, когда он придет в следующий раз. Напевала-напоминала, чтобы самой лишний раз не позвонить, чтобы лишнего не сказать лишний раз, особенно, в те моменты, когда он выпускал на волю всю свою пафнутянскую страсть. Потому что со мной ее не надо было сдерживать или облекать в какие-то политкорректные формы, со мной вообще церемониться не надо было, как со всеми этими его девочками двадцатилетними. С меня можно было одежду срывать, на пол валить и говорить, вцепившись мне в волосы, что тебе, Рита, придется очень много терпеть, потому что я собираюсь очень много и долго тебя трахать, и здесь, у тебя дома, и в театре, когда ты в театр ко мне будешь приходить.
Он любил, когда я приходила в театр, ему нравилось, что я сижу в зале. Для меня же это было самым чудовищным извращением, с самого детства желанным, намоленным. И когда я первый раз шла к нему за кулисы, то дрожала всем телом, потому что нарушала, наконец, самое страшное свое табу, исполняла самое грязное свое желание.
Актеров следует целовать в губы не раньше пятой минуты после завершения спектакля, но и не позже десятой, потому что именно в этот промежуток времени находящаяся в них дьявольская амброзия пребывает в той концентрации, когда «мирянин» в состоянии вкусить ее и не упасть замертво. Разумеется, это при условии того, что и спектакль, и актер талантливы. О, это чудовищное наслаждение, толк в котором, знают только избранные. Секс после спектакля не так хорош*, потому что они уже все отдали на сцене, но вот поцелуй, пока они все еще, по инерции отдают – ни с чем не сравнимое удовольствие. Святотатство. Наркотик.
_______________________________________
* Читая этот отрывок мне вслух (так уж у нас повелось), Арман прервался и спросил с тревогой: «Правда, что ли?»
Арман знал, как я люблю это, и ему никогда не надо было напоминать, не надо было соблазнять его или уговаривать. Он открывал дверь гримерки почти всегда именно в тот момент, когда я доходила до нее, и сразу же целовал меня прямо в коридоре. А вокруг ходили другие актеры, сновали туда-сюда костюмеры и рабочие сцены.
«Почему ты дрожишь?» - спросил он меня в первый раз. «Потому что сейчас я нарушила целых два запрета, и не знаю даже, какой из них страшнее. Во-первых, ты младше меня на 12 лет, а во-вторых, – ты актер».
Реакция Армана, как всегда, огорошила меня своей простотой: «Ну и что?»
Он часто упрощал все сложные построения моей судьбы, снимал с меня этот груз, прогонял прочь моих демонов.
Мальчишеское было в нем, но проявлялось очень редко. Гораздо больше было мужского. В глубине его иконописных глаз всегда была грусть. Она не исчезала, даже когда он смеялся. Заразительно, сексуально, приоткрывая безупречные зубы на крупной, красивой челюсти. О причине этой грусти я могла только смутно догадываться. Моя тезка-певица, с которой он расстался
незадолго до встречи со мной? Прочие женщины, фигурировавшие в тетрадке с его стихами, которую я нежно редактировала карандашиком, рисуя на полях цветы и рассветы? Н.Т.? В.К.? П.Л.? Некая Алена, с которой он чувствовал полное душевное родство, и которая в силу каких-то причин не захотела отдаться ему? Или что-то совсем, совсем другое?
Одно было очевидно. Ядовитая наносная мишура москальской жизни, в которой самозабвенно захлебывались миллионы его сверстников, совершенно не прилипала к нему.
По утрам он, как мне казалось, стеснялся проявлений своей страсти, и мы оба делали вид, что ничего особенного не произошло, что мы ничего такого друг другу не говорили, что он не просил меня в следующий раз встретить его голой, а я не клялась отдаваться ему всегда и везде, по первому его требованию. В память о дедушке, любившем «Травиату», я никогда не доставала своих козырей. Я не встречала его голой, не проявляла особой искушенности в сексе, не хотела привязывать его к себе. Он уходил, я тосковала и мурлыкала себе под нос: «Se una pudica vergine…»
Мама звонила ему постоянно. Я слышала ее трагический голос в трубке мобильного телефона. Он звучал так, словно она уже подносила чашу со стрихнином к губам. Мама, разумеется, знала, где он шляется. Кроме как у меня, пропадать ему было негде, от моей тезки-певицы он съехал, других девушек, очевидно, по близости не ошивалось. Арман вообще старался быть моногамным, требовал от себя этого, хотя лично мне эта затея казалась совершенно бесперспективной. К двадцати трем годам у него уже составился весьма приличный «донжуанский список». Впрочем, это всего лишь избитое выражение. В своих стихах он писал об этом по-другому:
« - И всех любили? – Всех люблю».
***
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Здравствуйте, Гийом.
Как дела? Довольны ли вы поездкой в Дзедзинию? Я была там во время Мандаринового Восстания. Мы сняли президентский люкс в «Мариотте» и установили камеру на крыше. Сидели наверху целыми днями и смотрели, как толпы носятся туда-сюда, сметая друг друга…
Мы, кажется, скоро приступим к съемкам. Говорю «кажется», потому что очень боюсь сглазить.
Позавчера я набралась храбрости, подошла к Зорастру, нашему режиссеру, и спросила, можем ли мы придумать какой-то эпизод для Армана. И добавила для убедительности, что, как «честная девушка», я уже, в общем-то, обязана… Зорастр, и глазом не моргнув, отвечал, что да, конечно, почему бы и нет. В общем, все это было смешно.
Кстати, хотела спросить вас. Почему у пафнутян так часто бывают французские имена?
Рита
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Дорогая Рита!
В Дзедзинии я был уже раз пятидесятый. Кстати, в тот момент, когда вы отсиживались на крыше «Мариотта», я как раз носился туда-сюда вместе с толпой. Было очень холодно, и хотелось есть. Жаль, я не знал вас тогда. Зашел бы на огонек J.
Рад, что у вас по-прежнему все хорошо.
По поводу французских имен. В конце девятнадцатого века романы Дюма были переведены на пафнутянский и сразу стали очень популярны. Вот и вся причина. Подозреваю, что папа вашего Армана в детстве обожал кардинала Ришелье. Или его бабушка зачитывалась «Дамой с камелиями».
Пишите мне еще про ваше кино. Здесь, в Кембервиле я совершенно лишен того общения, в котором нуждаюсь, как в воздухе.
Вы единственная дарите его мне.
Ваш Гиойм
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Дорогой Гийом,
Вы просите писать о кино. Что ж, я готова. Меня так закружил этот процесс, что каждый день наполнен событиями до краев. Мне кажется, что я вернулась домой. Кажется, что наконец оказалась среди «своих». Те, кто не понимают, что кино – это лучшее, что есть на свете, просто никогда не занимались им.
Вчера на кастинг приходил Арман. Он сидел перед камерой, а я смотрела на его лицо на экране монитора. В актерстве есть что-то жертвенное. Ведь свое лицо, свой голос, свои переживания ты все время «сдаешь напрокат» или одалживаешь параллельному миру, как в кино… У меня всегда сжимается сердце, когда я вижу, как актеры играют перед камерой. Вчера оно сжималось еще сильнее. Ведь я люблю Армана.
Нашими с Зорастром стараниями его эпизод вырос до двух съемочных дней. Пьяная героиня, которой изменяет муж, которая несчастна, несвободна и закомплексованна, встречает в ресторане пафнутянина, который пытается ее «склеить». Он увозит ее на своем «Мерседесе», но в самый последний момент появляется Казанова и уносит ее на руках.
Зорастр, который уже несколько раз переписал диалог, кажется, пытается вложить в этот эпизод гораздо больше, чем планировалось в начале. Не представляю, что именно. Он не делится своими идеями. Но это и правильно. Теперь это уже его фильм, а не мой сценарий.
Рита
P.S. Арман читает ваш роман J
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Рита!
Через неделю я планирую быть в Москалии. Нам надо бы встретиться. Кстати, можно нам с вами быть на «ты»?
Гийом
***
« Ты узнаешь меня, - сказал он по телефону. – Я – типичный пафнутянин. Пафнут Пафнутович».
«Гийом Сен-Трентиньян... Гийом Сен-Трентиньян...» - повторяла я про себя, прогуливаясь у входа в ресторан. Из-за красоты звучания имени и фамилии я простила их обладателю пятиминутное опоздание.
Это было небольшое, темной масти существо, лишившееся к своим сорока годам примерно половины зубов, слава Богу, не передних. Но, когда оно смеялось, это становилось заметно. Оно избегало смотреть мне в глаза, говорило куда-то в сторону и без конца расстегивало и застегивало ремешок часов на запястье.
Кажется, оно меня боялось.
- Удивительно, как авторы всегда непохожи на свои произведения, - ласково сказала я.
Мы заказали вино.
- А где же твой этот… Как его? Арман? – спросил он.
Я рассмеялась.
- Что случилось?
- Ничего. Вспомнила старый анекдот: «Ну, и где же твой муж, сука?»
Гийом тоже вежливо похихикал. Мы жили на земле уже достаточно долго, для того, чтобы помнить анекдоты распавшейся Империи. Тем не менее, он повторил вопрос.
- Арман на съемках.
- Это у него что, оправдание такое?
- Нет. Он – актер, разве я тебе не говорила? Мы вообще-то должны были встретиться сегодня, но пришлось все отменить. Поэтому тебя я перенесла на сегодня, хотя сперва планировала тебя на завтра. Рокировочку вам сделала.
Он явно пытался задеть меня. Я тоже не лезла за словом в карман. Медленно и неторопливо, как вином, я наслаждалась своей властью. Извечной властью белокурой пышногрудой одрусянки над маленьким, вожделеющим ее пафнутом.
Гийом рассказал о себе то, что не вошло в роман. Как писатель, он совершенно не умел придумывать. Разве что какие-то детали. Это стирало грань между его жизнью и его текстами. Он пользовался псевдонимом из уважения к своей известной в Пафнутянии семьи. Дедушка его, кажется, сыграл заметную роль в Рыволюнции. Действительно, когда я из любопытства набрала его настоящую фамилию в поисковике, первая ссылка была на письмо Леннона, в котором он требовал что-то там срочно передать «Сену».
В детстве Гийом даже жил на улице самого себя, но Перекройка вдруг спутала все карты, уронила одних и выплюнула вверх, пусть и ненадолго, других. В связи с чем, мой собеседник оказался один на один с миром и вынужден был начать искать свое в нем место. У него были кое-какие преимущества, связанные с привилегированным положением семьи до распада Империи, и все же он страдал, жаловался, сокрушался, сетовал на породивших его родителей, отца, желавшего себе наследника во что бы ни стало; негодовал на то, что его с самого рождения назначили «отличником рода», и при этом не позаботились о том, чтобы Империя, - гнилая, но необходимая для его движения по накатанным рейсам стоячая вода, - не вспухла изнутри, не взорвалась, не выплеснула из себя новый дерзкий ключ – то ли хмельного вина, то ли легковоспламеняющейся нефти...
Впрочем, место он, в конце концов, нашел для себя не самое плохое. Вот уже семь лет как жил в Кембервиле и писал в просветах между миротворчеством. Уехал он туда вслед за Натали, главной героиней «Мести покинутых». Но она сбежала от него в Москалию и вышла замуж. Дав тем самым повод для отчаяния, еще одного отчаливания от берегов прошлого, и написания книги.
По иронии судьбы Натали жила теперь по соседству с его бывшей женой и детьми.
- Ты видишься с ней? – спросила я.
Он покачал головой.
- Почему?
- Это уже совсем другая женщина… Другая жизнь. У нее двое детей.
- А с женой?
- Она больше не разрешает мне у них останавливаться. С тех пор, как я снова женился.
- А ты женился? На ком?
- Да на одной девочке из Петруполя. На Марфе. А что делать? Я старею. Мне сорок один год. Двадцатилетние актрисы мне не дают, дорогая.
Это было сказано со значением. И со значением же я спросила:
- И где же твоя Марфа?
Мы оба рассмеялись, но уже не так, как в первый раз. Открыто и раскованно.
С течением вина и времени лед растаял.
Мы говорили о том, как умирающая любовь оставляет после себя литературу в надежде поймать на этот крючок любовь новую…
Я вспомнила «Сон в летнюю ночь», в которой Арман играл Тезея… Кто-то из критиков написал, что ночь – главная героиня этой постановки. Ночь делает свое темное дело, а до главных действующих лиц ей и дела нет. Тезей разлюбил Ипполиту. Титания влюбилась в осла. Ночь не планировала этого, но одна была во всем повинна. И при всем при этом было бы большой ошибкой полагать, что вызванная ею любовь была менее настоящей, чем та, что не боится назвать себя при ясном и достойном свете дня.*
__________________________________________
* Хотя, бывает ли такая любовь? И любовь ли это?
Страсть захватывала нас в плен постепенно. Было уже глубоко за полночь. Существо напротив меня вдруг стало превращаться в мужчину, причем довольно привлекательного, несмотря на отсутствие некоторых зубов. Этот мужчина начал смотреть мне в глаза, снял, наконец, часы с руки и отложил в сторону. Моя спокойная, достойная мессалинистость тоже постепенно улетучивалась. И вот, часа через два мы уже мысленно спрашивали друг друга: а ты не обидишь меня? Не прогонишь? Не предашь?
Так Титания тянулась к своему ослу, вдруг осознав, что эти крупные, желтые, дурно пахнущие зубы влекут ее сильнее всего в мире. Так Деметрий отказывался верить, что утром еще любил Гермию, а не Елену. Так Тезей вдруг понял, что одногрудая пленница – не самая прекрасная женщина на земле.
Так я, засыпая вечером с сердцем, полным любви к Арману, очнулась посреди ночи влюбленной в Гийома…
- Кое-что я должен тебе сказать, - произнес он, когда солнце уже готовилось взойти над Москалией. – Ты очень красивая. Я хочу спать с тобой.
Я молчала. Я хотела того же.
- Это не просто так, - продолжал он. – Каждое знакомство приводит куда-то. В конце каждой цепочки находится бриллиант. Эта цепочка началась с Ульяны. Бриллиант – это ты. Я хочу объединить наши миры, твой и мой. Я знаю, что так должно быть. Решайся, ты храбрая. И ты достаточно авантюрна для этого.
Потом он утверждал, что это я вела его. И, возможно, был прав. Я вела его подальше от гостиницы, в которую он планировал отвести меня. Но я не выдержала бы и пяти минут этой мерзости. Когда чужие глаза смотрят на тебя,
неважно, с каким выражением, просто смотрят и понимают, что, вот, ты идешь трахаться с карапнафказцем. И обладатель этих глаз, мгновенно и безошибочно определяя твой и его статус, возраст, кошелек и степень вашего взаимного влечения пытается прикинуть, как быстро вы освободите номер с двуспальной кроватью. Просто удивительно, как быстро в глазах работников гостиничного бизнеса самое естественное человеческое желание превращается в верх непристойности.
Нет, нет, человек не должен идти в гостиницу. Он должен удаляться «под сень струй», на природу, в райские кущи. Туда-то инстинктивно я и тащила Гийома, благо Веселые сады находились совсем неподалеку.
Прежде, чем углубиться в них, мы прогулялись по пустым улицам, и ни один человек не встретился нам по пути. Было еще слишком рано. Но мне казалось, что мы просто одни на всем земном шаре. Что другие люди еще не созданы. Гийом сквозь брюки демонстрировал мне свое желание: «Видишь, как я тебя хочу?» Я смеялась в ответ: «Можно, я не буду восхищаться?» Он незаметно запустил руку под мою юбку и облизал палец. «На что похоже?» - «На сливовый сок».
Такой эпизод был у меня в сценарии. Но, разумеется, снят не был. Из цензурных соображений.
Все это не было одрусским грехопадением. Это было хазарейским браком Адама и Евы, свершающимся при полном одобрении Всевышнего. Грехопадение, я полагаю, началось в тот момент, когда первые люди решили снять номер с двуспальной кроватью.
Мой элегантный портфельчик со сценарием внутри стоял, трогательно прислонившись к корням какой-то березки. Мимо нас проехал на велосипеде мальчик лет 13. Выворачивая голову на 90 градусов, он пожирал нас глазами. Потом, спустя минут сорок, он тем же маршрутом поехал обратно. И, к его безмерной, как я думаю, радости, ничто под березками не изменилось. Даже поза, кажется, осталась той же самой.
« Ты знаешь, что ты создана для того, чтобы я был в тебе? – говорил мне Гийом. – Этот разлет твоих ног… Ты знаешь, что он создан для меня?»
Он щедро осеменял мою родную землю вместе со всеми ее травинками, камушками и упавшими с березок листьями ( постоянный мотив в его прозе – трахание земли одрусской, как в прямом, так и в переносном смысле) и раз за разом возвращался в меня. По-джентельменски соблюдая данную мне клятву – не оставить во мне ни капли. В коротких паузах мы курили и пили коньяк из его фляжки. Мы были знакомы всего каких-нибудь восемь часов. Мы еще не любили друг друга. Мы смертельно рисковали в этих поистине Веселых Садах. Каждый из нас мог убить, уничтожить другого неосторожным словом, необдуманным жестом. Но этого не произошло. Все случилось наоборот, и это было чудом, Божьим чудом этого утра, чудом этого рая, возникшего вдруг из ниоткуда. Чем больше мы раскрывались, тем больше доверяли, тем больше принимали друг друга.
«Если бы это было возможно, я бы никогда не отрывалась от тебя», - сказала я ему.
Страсть невозможно объяснить логически. Как и любовь, которая следует за ней. Я была вполне искренней, когда говорила себе утром, что не собираюсь спать с Гийомом. Я действительно не собиралась с ним спать ровно до того момента, пока не начала это делать. Женская логика? Да ладно, мужская тоже гроша ломанного не стоит. Уже по пути в наш сад он сокрушенно рассуждал о том, как, в общем-то, плохо изменять своей свеженькой жене, которой он намеревался сохранять какую-никакую верность, а также о том, и это второе было едва ли не важнее первого, как преступно ему, пафнутянину, уводить девушку у другого пафнутянина. Все эти аргументы слегка колебали утренний воздух моего родного города и без следа растворялись в нем. Мои сомнения тоже не находили ни малейшего отклика у мироздания. Главнокомандующий немилосердно гнал своих солдат в атаку. Творец миров, создатель мужчин и женщин как будто говорил, посмеиваясь и легонько подталкивая нас в спины кончиками пальцев: «Болтайте, болтайте на здоровье, только с пути не сворачивайте».
Своей открытостью, своим полным неумением приберегать что-то напоследок, я, кажется, сумела хотя бы частично развенчать его мечту, его стремление к фантомам, к «двадцатилетним кинозвездам, которые не дают». Я знала о том, что, обнимая даже сам материал фантома, звезду двадцатилетнюю, а то и более зрелую и опытную, ты все равно обнимаешь не сам фантом. Фантом можно любить только лишенной эгоизма, зрелой любовью-агапэ. Поймать его невозможно. Любовь с фантомным материалом тоже может быть удивительной и окрыляющей, но это все равно не сам фантом. Я поняла это окончательно, целуя Армана, еще не снявшего костюм Тезея. Фантом принадлежит другому миру. Его не обнимешь.
Мое отчаяние, вызванное, в том числе, и всем вышеописанным горьким знанием, многократно усиливало мое наслаждение. Что такое юность, что такое тоска по юности? Когда слышишь старую песню, и в сердце вонзается тонкая игла? Это тоска по ожиданию, по предчувствию счастья, но не по самому счастью. Нет, не жаль юности. Куда как прекраснее моя зрелость в Веселых садах.
Наслаждение не возникает в финале правильно выстроенного бизнес-плана. Оно вырастает из отчаяния и правды. Из осознания безвозвратно уходящей жизни.
« Ты знаешь, как пахнет земля?» – спросила я Гийома, ловя ноздрями амброзию грязноватой садово-парковой земли.
«Знаю», - ответил он.
Мы вышли из рая и спустились прямо на третье транспортное кольцо. Притормозившее возле нас ВИП-такси согласилось доставить нас в «Старлайт Дайнер» за какую-то заоблачную сумму. Там мы оказались первыми клиентами. Слегка измазанные землей, то и дело, вытаскивающие травинки друг у друга из волос, мы, кажется, распространяли вокруг себя такую энергию счастья, что окружающие невольно заражались ею и начинали улыбаться. Не помню, когда в последний раз меня обслуживали с таким энтузиазмом и такой неподдельной радостью. «Вам сок свежевыжатый? А лед положить? А как поджарить яйца? А блинчиков не желаете ли ?»
Мы сидели, обнявшись. Я ела омлет левой рукой, потому что правая лежала у него на колене. В ресторан начали потихоньку подгребать офис-менеджеры в костюмах и галстуках с унылыми, сероватыми лицами. Они заказывали кофе и, вкушая его, долго говорили по мобильным телефонам о чем-то очень неприятном.
- Ты понимаешь, что мы сегодня – те немногие, которые встречают утро в этом городе, будучи абсолютно счастливыми?
Он был согласен со мной, но не стал развивать эту тему. Потом, много раз, уже в Кембервиле, я, не удержавшись, спрашивала его, как вдруг получилось, что мы вытащили этот лотерейный билет? Почему именно мы так чудовищно, так непристойно счастливы? Он прерывал меня и говорил – тсс…
И был прав. Счастье слишком легко спугнуть.
Мы пили и ели, поглаживая друг друга. Он пожирал меня глазами и предлагал немедленно ехать к какому-то Игорю. Я отказывалась. Вечером у меня было свидание с Арманом.
- В этих обстоятельствах, - сказала я в ответ на что-то. – Наверное, не стоит мне предлагать тебе встретиться еще раз.
Я знала, что через пару дней он уезжает.
В каждом романе есть роковые слова, после которых его уже не остановить. До того, как Гийом мне ответил, все еще можно было спустить на тормозах. После его слов пути назад уже не было.
- А ты предложи, - сказал он.
- Предлагаю.
- Где? Когда?
- Завтра. У меня.
***
Всякий москаль, да и иной гость столицы, знает, как чудесно цветут деревья в окрестностях Университета в начале июня. Под одним из таких деревьев мы с Арманом и лежали.
Над нами фаллически устремлялось вверх Главное Здание. Здесь Арман когда-то учился. Но у него случился роман с преподавательницей литературы. Ему тогда было семнадцать, ей – на десять лет больше. Из-за нее он и покинул стены alma mater. Из-за нее, получалось, он и стал актером.
Я была рада тому, что это наше свидание носит целомудренный характер. Суждено ли было моей истории с Гийомом перерасти во что-то большее, или она должна была остаться только эпизодом, я не хотела смешивать в одно двух мужчин, каждый из которых был мне дорог.
Казанова сказал бы, что я – рабыня тех предрассудков, против которых пытаюсь бороться. То же самое он сказал и о самом себе.
Но предрассудки не мешали мне испытывать порочное, поистине казановианское удовольствие. Мои бедра болели от любви с Гийомом. Мои глаза любили лежавшего рядом Армана.
Арман тоже вел себя вполне по-казановиански. Прочитал мне свое новое стихотворение. В нем поэт прощался с предметом своей любви. Я знала, что речь идет не обо мне, а о моей тезке-певице.
Приятно ноющие бедра позволили мне избежать ненужной ревности. Стихи были хороши. Я вертела травинку в руках и думала об Армане. Он был слишком красив, слишком талантлив, слишком горд… Мне становилось страшно за него.
Я взяла травинку в рот и легла на спину, уставившись в ярко-голубое небо. Он закончил читать.
- Ну и как тебе?
- Ты станешь серцеедом, Арман. Все женщины будут влюбляться в тебя. Они разорвут тебя на части, как вакханки Орфея.
- Зачем ты так говоришь? Хотя, многие думают то же самое.
- Я не вижу для тебя других вариантов.
- Знаешь, я тут спросил у папы, изменял ли он маме. А он ответил: «Не твое дело».
- А что, по-твоему, он должен был тебе ответить?
Мимо нас шла девушка. Арман приподнял голову и с интересом посмотрел на нее. Заметив его, она подошла ближе.
- Извините, пожалуйста, у вас можно попросить сигарету?
- Не просто можно, а нужно.
Арман легко вскочил на ноги и достал пачку из кармана. Она взяла одну сигарету и медленно прикурила от зажигалки, которую он держал в руке, глядя на него исподлобья. Я наблюдала за этой сценой не без удовольствия.
Девушка поблагодарила и ушла. Арман долго смотрел ей вслед.
- Сценарий, - сказала я, доставая из портфельчика папку и протягивая ему.
- Ах, да! Ну и что там?
- Полноценный эпизод. Два съемочных дня.
- Спасибо.
Он перелистывал страницы.
- Да не за что. Ты знаешь, Зорастр переписывал его раз сто. Приходил с утра в офис и выдавал директору фильма новую дискету. Тот спрашивал с ужасом: «Зорастр Зорастрыч, вы опять что-то переделали?» Он отвечал: «Да. Пафнутянский эпизод».
Арман читал, шевелил губами, прикидывал на себя реплики пафнутянина. Улыбался.
- Я только одного не понимаю, - сказала я. – Если у твоего героя есть Мерседес, почему он просит у мента ключи от квартиры? Ему что, некуда повести Машу? У него что – своей квартиры нет?
- Почему же нет? – улыбнулся Арман. – Есть.
- А… Я поняла. У него там мама.
- Не мама. Сестра. Анаис. Она лежит на диване в большой комнате и смотрит телевизор.
- Это что – обыкновенное занятие пафнутянских сестер?
- Ага.
- А у тебя есть сестры?
- Двоюродные. Последний раз, когда я был в Пафнутянии, сидел и разговаривал с одной из них. Ей шестнадцать. Красивая. Ну, я и реагирую соответственно. Нет, ты не подумай ничего такого, просто смотрю на глаза, на губы, на волосы. И говорю, говорю, говорю… И вдруг она отвечает мне по-пафнутянски: «Дядя! Какой же ты необыкновенный человек! Какая же интересная у тебя жизнь, дядя!» И вот это вот «дядя» меня просто убило!
- Ты знаешь, когда мой двоюродный брат был в армии и приезжал к нам на побывку, он вполне серьезно пытался ко мне приставать. А Казанова вообще спал с собственной дочерью.
- Казанова – вымышленный персонаж?
- Нет. Это историческая личность.
- И он спал со своей дочерью?
- Он не был до конца уверен в том, что это - его дочь.
- Ты знаешь, я, наверное, скоро уеду. Но, когда я вернусь, мы встретимся?
- Обязательно. Просто сегодня я не могу. Ты ведь понимаешь…
Мы вместе дошли до метро и поехали каждый в свою сторону. По дороге домой я купила клубники. Гийом обещал привезти коньяк.
***
Маргарита, прошлую ночь я опять не спал. Был в милиции, выправлял детям одрусские паспорта. Но я не смог не придти. Я так влюбился в тебя, красавица, ты знаешь? Ты такая же красивая, как позавчера. Я боялся, а вдруг мне только показалось? Ты – первая, в ком я был после Марфы. Я не думал, что стану изменять ей. А теперь вот мне нужен новый имейл. Я хочу, чтобы ты писала мне. Каждый день, каждую минуту. Ты снова сделала меня самим собой. Молодым, счастливым, все время стоящим… Помнишь, как я звонил тебе год назад? Я не пригласил тебя на презентацию моей книги, боялся, что она будет скучной, а она оказалась вполне себе ничего. Прости, прости. Ты пришла бы? Я бы влюбился в тебя, я бы захотел с тобой спать, я бы «встал на вилку», неужели ты не полюбила бы меня? У меня тогда были деньги, я бы снял для нас с тобой президентский люкс, я бы подарками осыпал тебя! Ты не смогла бы мне отказать! Не говори так, лучше покажи мне грудь, сними все это скорее…
Я никогда не думал, что в мире есть женщина, с которой можно и спать, и разговаривать. Мне казалось, что это разные вещи. Как хорошо, что я все-таки встретил тебя! Пусть не тогда, когда звонил тебе, пусть только сейчас, все равно лучше, чем никогда.
Какая сладкая у тебя клубника. Ты правильно охладила ее. Она прохладна, но сохраняет вкус и аромат. Но ты – вкуснее, ты ароматней…
Кто это на фотографии? Этот твой… Как его? Арман? Да. Все понятно. Такая богиня, как ты, не могла пройти мимо. Но, ты знаешь, если когда-нибудь он покинет тебя, дай мне знать. У меня в Москалии трое… нет, четверо друзей его типа. И все они приедут тебя утешать. Ты выберешь из них того, кто тебе больше понравиться. Ты должна выбирать, ты – сладкая, текучая королева… Когда ты выберешь их сто, двести, триста, тех, которых захочешь, тогда все твои комплексы улетучатся.
Я ведь знаю, я чувствую тебя. Твою царственность, твою королевскость, но и твою слабость, твои сомнения… Я такой же, как ты. Я бросил свой роман в мир, как бутылку в море. И вот, ты выловила ее и прочитала мое письмо. Я уже и не ждал этого. Перестал верить в то, что это возможно.
Я буду любить тебя. Буду любить тебя всю ночь, до рассвета, хоть я и умираю от усталости. Но ты снова делаешь меня сильным. Делаешь меня храбрым. Делаешь меня молодым.
Слова и сперма – это одно и то же. Ты это знаешь. Ты знаешь, что я это знаю. Я знаю, что ты это знаешь. Мы знаем это друг о друге. Ты и я – мы одной крови. Одной породы. В конце каждой цепочки людей есть бриллиант. Мой бриллиант – это ты…
***
Гийом вернулся в Кембервиль. Он еще не собирался его покидать.
Арман уехал отдыхать вместе с папой.
Я снова представила себе папу с кинжалом во главе обеденного стола, сообщающего притихшему семейству: «Мальчик много занимался. Мальчик много страдал. Мальчик поедет со мной. Я решил».
Я улетела в Улус к Ястребцевой.
« О! Друг – смерть пафнутам приперся!», приветствовала она меня, раскрывая объятия.
Они с Робертом, оказывается, давно мечтали побывать в Пафнутянии. Мы пили водку, закусывали отменными солеными груздями и рассуждали о том, когда ехать. Я советовала подождать, пока подрастут их дочки, чтобы их уже можно было красть. Роберт относился к этой идее настороженно. Ястребцева пыталась переубедить его, объясняя, что пафнуты крадут девушек цивилизованно. То есть, если те не хотят, их сразу же отпускают. Вроде как способ знакомства такой. Вот бусурдины какие-нибудь – совсем другое дело. Те, уж если украдут, ни за что не отпустят. Роберт все же с сомнением качал головой и склонялся к тому, что ехать надо без детей. «Ты что же, хочешь, чтобы крали меня? – с вызовом спрашивала Ястребцева. – К тому же, где еще Кате и Асе объяснят, в каких случаях приличная девушка должна пить стрихнин?»
Мы сидели на крыльце дома, а Катя и Ася бегали рядом. Ястребцева рожала детей под астрологическими знаками тех моих мужчин, которых я любила на момент их зачатия. Это обстоятельство подтверждало мистический характер нашей дружбы. Катя была Скорпион, а Ася – Близнецы. Обе они, и внешне, и по характеру, напоминали прежних моих любимых.
- Друг, можно я буду думать, что они немножко и мои тоже? Ну, совсем чуть-чуть?
- Друг, да не только можно, а нужно.
Старшая, Катя, подбежала к нам.
- Откуда ты взялась? – спросила я ее.
Она помахала руками в воздухе.
- Подарок.
- Ты - подарок? Маме с папой?
- Да.
- А где ты раньше была?
Катя подумала и ответила:
- За дверью.
- Вот и иди в дом, - строго сказала Ястребцева. – Иди, уже поздно. Скажи daddy, чтобы надел тебе пижамку.
Мы остались вдвоем и еще раз чокнулись.
- Не знаю, не знаю, в чем тут дело, - возбужденно говорила я. – Не понимаю, откуда взялась эта пафнутянская тема. Я опять перечитала его мемуары и нашла там только один «пафнутянский эпизод». Оказывается, уезжая из Одруси в 1849 году, Казанова не выплатил обещанные сто дукатов своему слуге-пафнуту. Но это, конечно, не повод, это все ерунда… Как ты считаешь, Друг, если поверить в переселение душ, то, может быть, Гийом – это и есть сам Казанова? Или Арман?
Мы с Ястребцевой любили мистические гипотезы, хотя никогда не верили в них до конца. Скорее, мы шутили, тренируя заодно воображение. Но в каждой фантазии есть отблеск непостижимой истины.
- Нет, Друг, - сказала Ястребцева, внимательно глядя на меня. – Я считаю, что Казанова – это ты.
***
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Любимая!
Спасибо тебе за то письмо, которое ты написала мне из Улуса. О том, как вы с Ястребцевой ныряли в горную реку… Твой «Друг» уже как-будто и мой тоже. Я, кажется, по ней скучаю J
Не ответил, потому что… Жизнь какая-то странная. Может, стоит мне позвонить тебе и все обсудить. Я теперь часто к тебе обращаюсь мысленно.
На прошлой неделе у меня останавливались две коллеги из Бульбулиса. Ведь Марфа уехала на два с половиной месяца, и ее комната свободна. Как гостеприимный хозяин, я, разумеется, с обеими переспал. А потом страшно наорал на одну из них. Из-за каких-то трех фунтов, которые она как будто бы была мне должна. Я даже не помню, правда ли это. Возможно, она действительно все мне вернула, а я забыл.
Она обиделась, я, конечно, потом долго извинялся, на коленях стоял. Но во всем этом есть какая-то ненормальность. Зачем я так кричал на нее? Может быть, мне пойти к психоаналитику?
Я знаю, ты опять скажешь, что мне не стоит быть таким доступным и спать со всеми подряд, но разве не в этом заключается столь любимое тобой казановианство? С этой точки зрения, есть ли что-нибудь более преступное, чем быть НЕдоступным для женщин? J
Напиши мне скорее, получается ли у тебя приехать, и когда.
Целую, люблю
Твой Г.
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Гийом,
Вчера начались съемки. Мы с Зорастром поранились об осколки разбитой тарелки. Надеюсь, это хороший знак.
Я забронировала билет на пятницу. Скорее сообщи, устраивает ли тебя это. Надеюсь, ничто уже нам не помешает. И мы украдем у судьбы еще несколько дней.
Целую.
Рита
***
Он потом просил меня написать, почему я люблю его, говорил, ну, потрахались, ну, хорошо потрахались, ну и что? Как будто бы мне требовалось больше оснований, для того, чтобы полюбить, чем ему. Говорил, напиши мне, за что ты так меня полюбила, чтобы я знал, чем тебе ответить, что дать тебе. Я не могла.
Кто знает, возникает ли любовь потому, что рядом с тобой именно этот человек, или потому, что готовность и желание любить слишком сильны? Древние греки были не идиоты, они поклонялись желанию любить, Эросу, утверждая, что именно желание любить священно, не отделяя его по-христиански от желания обладать и принадлежать. Герои греческих мифов преследуют и настигают. И не в нимфе тут дело, и не в ее красоте, а в желании преследующего. В одном из диалогов Платона юноша спрашивает своего наставника: «В чем же доказательство твоей любви?» Наставник открывает восставшую наготу и говорит: «Вот оно».
Если вместо мокроты, содрогания, спазмов, желания поцелуев и проникновения поставить слова и предложения, получиться ложь. Но и ей есть место в этом мире. И без нее не обойтись. И мне понадобиться много времени для того, чтобы когда-нибудь создать полноценную «ложь» о том, почему я полюбила Гийома.
Правда же заключается в том, что я просто полюбила его.
Тем летом мы любили многое.
Гулять по Кембервилю. Сидеть в кафе на солнышке. Валяться на траве. Ходить в рестораны. Есть дома. Мы любили, когда я готовила еду.
Пафнутские анекдоты. Хазарейские анекдоты. Старые анекдоты развалившейся империи.
Мы любили родителей друг друга и всех наших предков до седьмого колена.
Любили вместе детей Гийома и наших совместных, несуществующих детей. Детей Ястребцевой. Мужа Ястребцевой. Маму и папу Ястребцевой.
Ульяну.
Армана.
Всех женщин Гийома, всех моих мужчин. Мы были так переполнены любовью, что ее хватало на всех.
Мы любили блестящую, лоснящуюся, темнокожую афру, сидевшую напротив нас в автобусе. Ее слоновьи бедра были величавы и совершенны.
Она была много лучше своей подруги-худышечки.
Мы любили маленькую, изящную проститутку из Таиланда, в котором Гийом никогда не был. «Ты будешь любить ее, а я – смотреть на вас ».
Мы придумали ее и полюбили.
Любили гипотетического полицейского, которого якобы вызовут обеспокоенные шумом соседи. У нас уже были планы на его счет.
Любимы были нами все писатели, поэты, художники, бомжи, школьницы, красавицы, дурнушки. Беженцы, голодающие, олигархи, миллионеры, модели, актрисы, повара и работники сферы услуг.
Даже политики и военные купались в нашей любви.
Мы любили живых и мертвых, настоящих и придуманных.
Фильмы режиссеров. Книги писателей. Мысли философов.
Героев мифов.
Рокко Сиффреди.
Фрейда.
Казанову и маркиза де Сада.
Старую, черно-белую комедию «Свинопаска и потаскун».
Мы смотрели ее голые, на диване и представляли себе ее современный ремейк. Маститого карапнафказского писателя, носящегося по Москальской книжной выставке-ярмарке с первой книгой своей одрусской возлюбленной в руках. Тыкающего пальцем в ее портрет на обложке, говорящего отчаянно:
«И вот эту девушку я ищу уже четвертый день!
Может, вы мне, товарищи, скажете, где она?»
Любили его и мои тексты. Буквы всех алфавитов. Звуки всех языков.
Миниатюры, которые мы начали писать вместе. Наши «Кембервильские лимерики».
Всех победителей и всех погибших на полях сражений. Жертв терактов и цунами. Выживших чудом. Спасшихся случайно.
Террористов. Маньяков и их жертв.
Любили омлет, зажаренный среди глубокой ночи, пустую бутылку из под коньяка, утреннюю таблетку баралгина. Яблоки, сорванные с дерева в саду на завтрак.
Сад за его домом, маленький, запущенный, подгнивший, огражденный высокой стеной.
Сад, вдруг расширившийся до размеров рая.
Его и меня.
Все то, что отличало нас друг от друга.
Мы любили его так, как никто уж больше его любить не станет. Его спермы было во мне так много, что я чувствовала, как меняется состав моей крови.
Мы любили меня так, как никто больше никогда не рискнет полюбить. Я узнала, что из меня тоже что-то выплескивается и изливается, что это не выдумки модных журналов.
Он рассказал мне.
Мы любили нашу взаимную, неиссякаемую нежность, нашу жадность, нашу щедрость. Великолепие наших мыслей и слов. Изящество наших жестов.
Любили его занудство и взрывоопасность, мою неуверенность в себе и глубоко затаенную злость. Обожали нашу общую манию величия и комплекс неполноценности. Холили нашу противоречивость и инфантильность. Лелеяли прыщик, вскочивший на крыле моего носа, и царапину, оставленную бритвой на его подбородке. Мою мстительность и его жестокость. Нашу ослепительную красоту и пугающее уродство.
Мы любили друг друга. Где бы ты ни был сейчас, Гийом...
Он показывал мне фотографии своих предыдущих женщин, тех, которые были описаны в романе, и прочих, еще не успевших попасть в большую литературу.
Он был из той породы людей, что буквально воспринимают лозунг carpe diem. Ловил мгновения всеми возможными способами. Сотни их, прошедших, уже сидели в маленьких золоченых клеточках, развешанных по его дому. Над грядущими он заранее заносил свой сачок.
Некоторые из снимков были очень откровенными. Но те, на которых женщины были более или менее раздетыми производили меньшее впечатление, чем другие, на которых они смотрели прямо в объектив. С радостью, кокетством или отчаянием. Эти - были настоящей порнографией.
Его влекли женщины безумные и жестокие. Ведьмы были ему больше всего по сердцу. Он обожал тех, что ускользали и унижали. Они давали ему материал для творчества. Время от времени он пытался прибиться к какой-нибудь хорошей, любящей, но все это было зыбко. В дополнение к ней почти немедленно появлялась ведьма, и Гийом снова с готовностью бросался в исследование вечного «треугольного» сюжета.
Последняя из ведьм, роман о которой он писал сейчас, напоминала актрису Цыплакову в молодости, но была менее красива. Два года она моталась между Гийомом и одним американцем, пока американец, в конце концов, не обрюхатил ее. Дело в том, что она была католичка и принципиально не предохранялась. Сексуальное же общение с двумя мужчинами и систематическое издевательство над ними обоими очевидно не противоречило ее религиозным убеждениям. И, правда, разве Папа Римский издавал какие-нибудь энциклики по этому поводу?
« Видишь, какая она? Ей было тогда двадцать три года. Она красила ногти на ногах ярко красным лаком, и через неделю все женщины в офисе начали делать то же самое. Даже те, у кого были уродливые ступни сорок второго размера. Она входила в комнату, и все оборачивались в ее сторону. Она улыбалась спонсорам, и те сразу же выделяли нам миллионы. Ей приходилось брить подбородок, однажды она призналась мне в этом. Но, кроме меня никто об этом не догадывался.
Ей единственной я делал предложение по всей форме. Ее единственную я однажды ударил…
Я в нее не кончал. А Тобиас плюнул на все и кончил. Какой же я был дурак! Ведь если бы я кончил в нее, она была бы со мной! Я ведь мог сделать это так, что она бы даже не заметила.
Когда наступало полнолуние, она теряла голову. Даже ходить начинала в раскоряку. Она была ведьма. Я всегда это знал. Ты – тоже ведьма, поэтому я и рассказываю тебе все это».
Гийом таскал ее с собой по всему миру, возил в Пафнутянию к родителям, знакомил с детьми от первого брака и творил прочие безумства. Она время от времени соглашалась, что им стоит быть вместе, но дня через три заявляла, что не может «так поступить» с Тобиасом, что скучает по нему и должна к нему поехать. Проходила неделя, и она, как ни в чем ни бывало, звонила Гийому: «Ну, как ты? Где ты? Я хочу тебя видеть».
Они с Тобиасом тоже постепенно начали созваниваться и жаловаться друг другу на свою горькую участь, и соглашаться, что решение, конечно же, за Шарлоттой ( так ее звали), что Шарлотта должна выбрать между ними, а им обоим остается только терпеливо ждать.
Справедливости ради я должна признать, что есть одно обстоятельство, мешающее считать Гийома полным идиотом. Он действительно был всегда чуть-чуть сверху. Он и на самом деле собирал материал. Он режиссировал ситуации, устраивал провокации, и другим, и самому себе, с равным энтузиазмом и бесчеловечностью. В этой игре он был беспощаден и к себе, и к остальным участникам аттракциона.
И, хотя Шарлотте действительно удалось надолго завладеть его сердцем, параллельно он успевал осуществлять руководство еще несколькими цирками-шапито. Марфуша, нынешняя его свежеиспеченная жена, существовала в его жизни совокупно с Шарлоттой. Ее он тоже время от времени таскал на мероприятия, чтобы показать Шарлотке, что не одинок. В конце концов, именно на Марфуше он и женился, когда Тобиас успешно осеменил Шарлотту. Гийом полагал, что Марфуша про Шарлотту ничего не знает. Ой, ли? Я-то с самого начала подозревала, что Марфуша знает гораздо больше, чем ему кажется. Женщины, умудряющиеся тихой сапой женить на себе таких мужчин, как Гийом, самые хитрые, хоть, глядя на них, этого и не скажешь.
Марфиных фотографий он мне не показал. Существовали ли они? Я не знаю. О ней он никогда не говорил, как о любимой женщине. Все как-то скороговоркой, как бы, между прочим. «Марфа, котораятожеесть..» «Марфа, которуюятожеоченьлюблю…» Ее единственное фото стояло на камине, и выглядело каким-то ненастоящим, словно вырезанным из журнала.
Было ли это потому, что жены проходили у Гийома по особой статье, как у настоящего карапнафказца? Потому, что жена и любовь – сферы почти не пересекающиеся? И чего было здесь больше – уважения к ее высокому статусу или наоборот презрения к ее «должности»? В первом романе Гийома его первая жена-одрусянка была описана особенно безжалостно, как-то слишком со стороны, как чужая, незнакомая женщина, непонятно с чего, непонятно зачем, вдруг вошедшая в жизнь героя и надолго в ней оставшаяся. Даже то обстоятельство, что она стала матерью двоих его детей, ничуть не смягчало остроты авторского пера. Оплеухи этих описаний алой краской заливали даже мое лицо.
Она была бестолкова и нечистоплотна. Она слишком часто болела. Ей ничего нельзя было поручить. На нее нельзя было положиться. Она предавала. Даже не со зла, а от недалекости своей. На голове у нее почти не было волос. Она была фригидна. А когда родила, то, оказалось, что в молоке у нее не хватает каких-то важных ферментов.
Достоинство у нее было одно. Она никогда не догадывалась о том, о чем ей догадываться не следовало. И ни в чем никогда не могла соперничать с лирическим героем. Она тихо и почти незаметно существовала даже не в самом романе, а на его полях, как карандашная отметка. Ее можно было и стереть. Отсутствия никто бы не заметил.
Временами Гийом боялся, что она прочтет «Месть покинутых».
Казанова был бесконечно мудр в одном. Он ни на ком не женился.
Только представьте себе его законную жену, налагающую запрет на издание мемуаров. Законных детей, защищающих «честное имя» отца. Портниху Франческу Бушини, ныне синьору Казанова, торопливо сжигающую в камине «непристояные записки» агонизирующего в соседней комнате мужа…
Гийом полагал, что защищен от подобной перспективы псевдонимом. Мне эта защита казалась иллюзорной.
О Шарлотте он говорил чаще всего. Чуть реже – о Луизе, женщине, с которой он прожил несколько лет, и которая, как мне показалось, действительно любила его. Упоминал он также и о Джулии – ведьме в пару к Луизе. Он влюбился в нее, а она была замужем.
«Видишь ли, дорогая, все было не так просто. Ее муж чудовищно гулял, а она только что родила ребенка. Я почувствовал, что ее нужно срочно спасать, доставать из этой ямы, возвращать к жизни…»
Все четверо очень неплохо повеселились. Обсуждали даже возможность переезда в Шведзию и создания там крепкой шведзкой семьи. Судя по всему, муж Джулии был против. Она осталась с ним, а с Луизой, мужественно пережившей это стихийное бедствие, Гийом все-таки расстался.
Однажды, вернувшись домой, она застала его в собственной постели с Шарлоттой.
«Пойми, она сводила меня с ума. Подходила ко мне, садилась рядом, гладила по плечу, и я забывал обо всем. В тот раз на улице, она хватала меня за руки и просила: «Ну, трахни меня, трахни прямо здесь!» Как раз было полнолуние. Мы проходили возле моего дома. Луиза вернулась не вовремя… Нам пришлось встать, одеться и снять номер в отеле напротив».
К героине своего первого опубликованного романа, Натали, он, как мне показалось, уже охладел совершенно. Ее фотографию ( а она была снята на фоне первой жены Гийома, Натали – на первом плане, жена – чуть дальше) он искал довольно долго и без особого энтузиазма. Натали не блистала красотой.
Прототипы мало похожи на героев. Если разобраться, они и вовсе ничего не имеют общего с ними. «Когда творит воображенье формы неведомых вещей, перо поэта, их воплотив, волшебному «ничто» дает и обиталище, и имя».
Фантом, фантом… Натали, оставшаяся запечатленной на страницах романа, продолжает спокойно жить себе дальше. Заниматься социологией, ходить в магазин за продуктами, воспитывать детей… Когда Гийом говорил об этом, то страшно удивлялся. Как Пушкин. Вон, дескать, чего моя Татьяна учудила. Замуж вышла!
Мы были двое безумцев. Мы оба питались иллюзиями. Мы оба искренне не видели преимуществ реальной жизни. Мы в упор не замечали ее. В этом была наша беда и наша победа. Наше летнее приключение тоже было иллюзией. Волшебным «ничто». Самым волшебным из того, что случалось со мной за последние несколько лет.
Иногда мой организм подавал сигналы бедствия. И я молила: «Давай выйдем из дома. Я должна съесть большой кусок мяса, иначе я умру». И мы шли в какой-нибудь ресторанчик. Я ела, не получая особого удовольствия от еды, просто заправляла свой самолет горючим, чтобы лететь дальше.
Пожилая супружеская пара за соседним столиком то и дело поглядывала на нас. «Так я трахался однажды на острове Ко-Пан-Ган», - с тоской думал муж. « Так я никогда не трахалась», - проносилось в голове у жены.
- Почему у всех вокруг такие печальные лица? Может, случилась какая-нибудь катастрофа, а мы не знаем?
- Нет, любимый, просто мы обесточили весь район.
Поздно вечером, уже почти ночью мы возвращались из ресторана через крошечный парк. В воздухе висел едва уловимый аромат марихуаны. Этот район Кембервилля считался плохим. Там жили афры и держали свои магазины лениды.
Жены афров ходили по воскресеньям в своих национальных костюмах с яркими тюрбанами, накрученными на головах. Казалось, что мы не в Кембервилле, а где-нибудь в Риу-рицу.
Хмельной и веселый, он грозился устроить в городе теракт, если я не пойду на некоторые сексуальные уступки. Мы часто останавливались, чтобы поцеловаться. Он рвал листья с дерева и запихивал их мне в лифчик. Я схватила его за руку и потащила в кусты.
Так никто никогда не трахался. Даже на острове Ко-Пан-Ган.
Мимо прошел афр. Припозднившийся житель Кембервилля. Едва не наступив на нас, сказал «сорри».
Мы возвращались домой, и через некоторое время мой организм опять сигналил. Ему был нужен отдых. Мы доползали до кровати и, завершив очередной раунд, мгновенно засыпали. Ровно через шесть часов мы просыпались. Сквозь утреннюю дрему моя рука натыкалась на руку Гийома, наши ноги с готовностью переплетались, мы целовались взасос, не взирая на нечищеные зубы.
Он сказал: «Оставь свои контрацептивы. Если будет ребенок, то пусть будет. Я знаю, это - ты. Ты – моя последняя надежда. Моя последняя возможность оставить еще кого-то на этой земле».
« Но ведь ты женился на Марфе. Разве не с ней ты должен иметь детей?»
Гийом покачал головой. «Только в твоей картине мира одно вытекает из другого».
В один из дней, проснувшись рядом с ним, я решила заснуть снова. Чуть отодвинулась от спящего Гийома и закрыла глаза. Мое пробудившееся тело уже требовало своего, я не могла спать всерьез, но ненадолго впала в пограничную дрему. И увидела девочку лет пяти.
Это была наша с Гийомом дочь. Ее волосы были темными, но вились надо лбом, как у меня в детстве. Щеки были с ямочками. Чуть пухленькая, спокойная и веселая.
Она показалась мне всего на несколько секунд.
И я захотела ее всем сердцем.
Я сразу поняла, что научу ее радоваться жизни. Поняла, что скажу ей, когда она спросит, что так влюбилась в ее отца, что не могла оторваться от него. Скажу, что наша страсть была такой, что настроение целого района вдруг портилось, потому что мы с ним нагло забирали все положительные эмоции, отпущенные им на целую неделю. Скажу, что видела ее однажды, проснувшись, и поверила, что она хочет придти.
Скажу, если сумею найти слова, что за всякой любовью тянется бесконечный шлейф историй, текстов, генов и букв. Что семя и слово – одно и то же. Что, когда двое любят друг друга, то кровь сотен тысяч мертвецов стучит в их висках, и ангелы их, и демоны их тоже вожделеют, тоже совокупляются, тоже примиряются в надежде на забвение зла, на исправление, на приведение мира в соответствие с божественным замыслом…
Еще я скажу, не ей, а просто так, - избавьте, избавьте меня от разговоров о геноцидах. Я этого не умею, я не могу об этом говорить. Даже с Гийомом, с которым никогда не было ни границ, ни запретных тем, говорила лишь однажды, вскользь, и сменила тему очень быстро, потому что есть вещи, о которых невозможно говорить, особенно, если это не факт твоей собственной истории. Хотя, что такое «собственная история»? Разве история не одна на всех?
Пусть неторопливо и эрудированно рассуждают об этом те, кто считают, что Бога нет, а человек – чудовище. Пусть они говорят о предпосылках, исторических условиях, точных цифрах и выводах. Я не могу. Я женщина.
Чем было мне ответить на то, что никогда не было произнесено вслух, но всегда присутствовало где-то рядом? Чего ожидали мои ангелы и ангелы Гийома, незримо витавшие над нашей постелью? Чего опасались наши демоны, с искаженными лицами притаившиеся во мраке?
« Оставь свои контрацептивы», - сказал он.
Мы стояли, обнявшись. Улыбающаяся луна заглядывала в окно.
« Я всегда знала, что у моего ребенка будет древняя кровь», - ответила я.
***
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Рита, я читаю тебя. То, что ты оставила, и то, что прислала.
Это все глупости, что ты пишешь ради любви, не ради прозы!
И все-то ты знаешь, и все-то у тебя уже было. Эмблематичная ты моя. Ты меня достигаешь отовсюду. И как это ты меня заприметила, ума не приложу. Слоистая ты моя…
Шарлотта тебе в подметки не годилась. Она никогда не смогла бы все это ощутить. Тем более, описать. Только знала, что где-то ТАМ это есть. Бедная девочка!
Втиснутость в рамки своей культуры – это опасно. Я поражаюсь, как вольготно ты ощущаешь себя в своей. Помнишь, ты говорила, что одрусская культура похожа на шлюху? Все принимает в себя, вбирает, всасывает, а потом перерабатывает и выплевывает обратно в мир?
Прочитал, что один американец заплатил проститутке 198000 долларов за одну ночь… Наверное, он гений. Во всяком случае, классный мужик.
Вчера был на приеме в посольстве по поводу годовщины Независимости. Не знаю, правда, кому и зачем она была нужна. Коньяка не было. С тех пор, как в прошлом году я унес с собой пять бутылок, они его больше не выставляют.
Я сообщил об этом одному товарищу, который долго рассказывал мне, что он – представитель крупного кембервильского банка в Пафнутянии. Узнав, что шеф Центробанка – мой школьный приятель, он быстро ретировался. Нас слушал еще какой-то дырявый лорд. Он решил, что все понял. Что я - то ли пафнутянский, то ли одрусский международный шпион, и у меня есть право красть коньяк из собственного посольства.
Было много студенток. И молодая жена дзедзинского посла. Конечно, красавица. Иконописное лицо. Мне непонятно, как она с ним спит. Он – вонючий старый самец. Впрочем, мне приятно думать, что некоторые женщины согласны на вонючих старых самцов, пусть даже ради обеспеченной жизни в Кембервилле.
Я скучаю по тебе. Жду, когда мы встретимся, и я покусаю твои грудки.
Душка мидовец, все эти годы кормивший меня и весь мой клан в карапнафказии ( теперь у него деньги кончились), сказал, что собирается перевестись в Бульбулис вместе с женой и любовницей. Спрашивал, нет ли у меня там полезных знакомств.
Джеймс, бывший любовник Ульяны, сказал по секрету, что в этом году их организация вообще ничего не получила от мидовца. Мы-то получили хоть что-то. Я немедленно передал это Ульяне. Она тоже была там, в новом костюме. Ее мужчины редактируют ее отчет по Центральному Улусу. Теперь она думает, как бы продать его дважды. И нам, и Джеймсу…
Видишь, любимая, все это – уже роман. Суть моей прозы в разоблачении реальности. Хочу писать вместе с тобой. И любить тебя на распечатках, которыми мы покроем нашу постельJ
Получил отредактированные тобой «лимерики».
Когда ты прикасаешься к моим текстам, это как будто ты трогаешь мои яйца. Влезаешь мне в душу своими длинными, нежными пальчиками.
Нашел твой волос на полу. Писал это письмо и жевал его.
Хочу твой голос хриплый, хочу твой писк, хочу твой потерянный взгляд, твое нечленораздельное бормотание. Ножку, торчащую ввысь… Жалобный, осевший, упавший голос твой…
Пришли мне еще что-нибудь, хоть что-нибудь, твое…
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Гийом,
я читаю твои письма, и становлюсь немножко больной.
Прошу тебя, поверь мне, что я действительно пишу только из-за любви. Да и ты тоже. Просто тебе, как мужчине, сложно самому себе в этом признаться.
Я люблю прикасаться к текстам. Но больше – к телам.
Когда ты сообщил мне, что уходишь с работы и, возможно, переедешь жить в Москалию, я и обрадовалась, и испугалась. Пожалуйста, не спрашивай меня, что лучше, решай сам. Я не знаю. Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом, но… Я не могу до конца поверить в то, что ты действительно любишь меня, что ты действительно никогда меня не покинешь.
Хочешь что-нибудь мое? Получай. Это кусочек про миротворчество из «Пафнутянского эпизода». Извини, если получилось слишком резко.
Целую, люблю, твоя Р.
Attachment: Word Document: mirotvorzi.doc
***************************************
Я не знаю, почему случаются войны. Узнаю – непременно расскажу. Ведь попадется же мне когда-нибудь военный. Но пока я напоролась на миротворца. И о миротворческом процессе понимаю теперь практически все. Могу даже назвать парочку людей, лично ответственных за текущее положение вещей. Вывод, к которому я пришла, таков: любой миротворческий процесс упирается в чьи-то гениталии.
В миротворцы идут работать люди умные, но некрасивые. С воображением и жаждой. Нигде в мире не найти им таких страстей как в зоне конфликта, особенно вооруженного. Положение женщин тут более завидно, но и у мужчин есть свои маленькие преимущества.
Вот сидит она, сидит в своей миссии, на улицу не выходит, там опасно. Любовнику ее завтра в бой. Представляете себе, какая у них ночь накануне? Потом любовника сражает шальная пуля, или не сражает, но она ведь нервничает все равно, пока он в бою, и ее приходит утешать Друг. Или друзья. Которым завтра тоже в бой, поэтому делить им нечего. Она им дает. Потому что завтра они могут не вернуться. Потому что они пришли к ней не только оторваться напоследок, но и благородно заместить в ее чреве павшего товарища. Левират такой как бы. Делить нечего, наследовать нечего, кроме смерти. Поэтому все благородны и искренни в своих инстинктах.
Или вот еще как бывает. Едет какая-нибудь юная кембервилька, скажем, в Дзедзинию. Напивается, положим, жажи. И имеет половой контакт с красивым сильным карапнавказцем. А наутро он ей и говорит: «Я, дорогая, не дзедзин, как тебе показалось сначала. И не акметинец даже, как ты подумала сейчас. Я, любимая – мурмыр. Знаешь, народ такой, маленький, но очень гордый?» Нет, говорит сраженная наповал кембервилька, не слыхала я никогда о мурмырах, не знала даже, что есть такие. Есть, мрачно отвечает мурмыр. И живем мы на земле уже давно. И тяжело. Но достойно. Притесняют нас веками дзедзины с акметинцами, да и с одрусянами у нас отношения не ахти. Но живем как-то, выживаем. Вот уже две тысячи лет. И это не я тебя ебу, это уникальная двухтысячелетняя культура в моем лице ставит тебя раком».
И несется кембервилька обратно в свой Кембервилль, и там первым делом идет к начальнику своему и говорит – зачем до сих пор нет у нас в планах мурмыров? Маленького гордого народа, которого притесняют все, кому не лень? Потом садится за компьютер, пишет доклад на двести страниц, выбивает гранты, устраивает семинары и круглые столы ( чтобы к своему мурмыру или уже к брату там, свату его или даже двоюродному дяде ездить на халяву), учит язык мурмырский, который знают всего человек тридцать, сочиняет мурмырский эпос и на одрусский его переводит, чтобы любимый смог прочитать. Сам-то он в мурмырском не силен.
Или есть еще, положим, всякие очень богатые, скучающие дамы со следами былой красоты на лице. Это вообще золотая жила! Какая-то княгиня, мне рассказывали, прямо-таки на землю падала в экстазе, когда один бумбарахский деятель прилюдно и демонстративно писал в сторону Пантрахистанской границы. Падала и обосанную землю эту целовала. И денежки, конечно, собирала по всему миру в помощь Подзвездному Бумабраху. А, помните, была кинозвезда одна кембервильская, которая все время с одним видным президентом в изгнании на публике появлялась? Ну, в общем, вы меня поняли.
С мужчинами все сложнее. Есть, конечно, и такие, кто просто влюбляются в какую-нибудь карапнафказскую бьюти, с тяжелыми обвисающими грудями и пленительно волосатыми подмышками. И дальше, уже в зависимости от нравов и обычаев ее местности, либо отдают ее гостю издалека, как жертву на алтарь спасения отечества, или, где люди подобрее, так просто, чтобы с голоду не померла. Либо не отдают. Рэзать приходят. Но не рэжут. Потому что порэжут, а кто денег тогда даст на восстановление родного края? Или на освободительное движение? А есть такие, кто в чужую жену влюбляются, и видеться с ней могут только на семинарах и круглых столах. Вот и организовывают бесконечно все это, не щадя себя, деньги выбивают, субсидии, с пеной у рта доказывают, что важнее разрешения больших и малых карпнафказских конфликтов, ничего в мире нет. А все только для того, чтоб почаще с чужой женой спать.
Нет, патриотизм, конечно тоже есть. Гийом, например, большой патриот. За время работы в миротворческих организациях кормил человек триста в родной Пафнутянии. Если грант маленький выделяли, то прикидывал, кому можно в этом году крантик прикрутить, а кому нет. Кто на подножном корме зиму не переживет. А все-таки клянусь, клянусь, не это было главным. Главным было Шарлоттку в Карапнафказию таскать, впечатление производить на нее. Потом Марфуше должность и занятие выдумывать, чтобы и ее как-то на круглые столы выписывать, чтоб Шарлотта не думала, что он страдает и никому не нужен. Чтобы гордо перед нею под ручку с новой бабою пройтись. А все остальное – да гори оно синим пламенем!
Сам рассказывал. Летели они как-то с Шарлоттой на самолете. Ночью самолет приземляется в Пафнутянии. Ей там сходить, а ему пересаживаться на другой рейс, в Дзедзинию, где его назавтра ждут, чтобы он круглый стол возглавил. И вдруг Шарлотка говорит: люблю, с тобой одним буду, сейчас Тобиасу позвоню и скажу все, ты только останься со мной сейчас. И что б вы думали? Он звонит в Дзедзинию, жалуется на головную боль, говорит, срочные дела требуют моего присутствия в Пафнутянии, а вы там и без меня обойдетесь. Не маленькие. Сами знаете, что и когда говорить надо. Потом берет Шарлотту и везет посреди ночи к родителям. Мама, мама, смотри, кого я привел. У меня с этой девочкой серьезно, жэниться буду, да? Мама, ко всему уже привычная, идет стелить им постель, потом в шкатулочке роется, находит колечко, дарит очередной «невестке», но, прежде, чем спать пойти, тихонечко так по-пафнутянски говорит Гийому на ухо: «Сыночек, ты не части, прошу тебя, фамильных украшений почти не осталось уже. Других девочек привозить станешь, а что я им дарить буду? Неудобно же».
Через три дня гуляют прием. Гийом говорит: «Любимая, весь цвет Пафнутянии для тебя соберу». Собирает. Звонит, уговаривает. Ходит потом на приеме петушком. Смотрите, кого ебу. Нэвэста моя. Цвет пафнутянской интеллигенции к ручке прикладывается. Нэвэста, значит, нэвэста. Принимаем в семью. Жаль, конечно, что не пафнутянка, ну да ведь Гийом все равно отрезанный ломоть. Инфант террибль.
А невеста через пару дней вдруг говорит: «Видишь, милый, какая я хожу грустная и незаводная. Это потому, что по Тобиасу скучаю сильно. Поторопились мы с тобой, неправильное решение приняли. Поэтому возьми-ка мне билет, полечу я к нему, а там видно будет».
Потом, уже после ее отлета, отдельные представители пафнутянского цвета и гордости, встречаясь на улице, интересовались – а где же нэвэста?
И что было Гийому ответить – пол-второго?
Такой вот миротворческий процесс. Такие вот семинары.
Закрываю глаза – вижу. Сидят за круглым столом. «Мы должны осознавать Карапнафказию, как единый организм», говорит выступающий. Одна, с беременным животиком, слушает его внимательно. Думает: «От кого ребеночек мой? От пафнута или от пантраха? Ох, какие были семинары! Полгода назад. С разницей в день. И этому дала, и этому дала. Я же миротворец». Рядом сидящий на нее посматривает, чертиков в блокноте рисует. Вспоминает: «Хорошо мне было с тобой, девочка, желаю всего самого наилучшего и тебе, и ребеночку. Любил. Страдал. Сейчас полегчало». Переводит взгляд. Напротив – кто-то карандаш в руках теребит и очки на носу поправляет. К соседке льнет. «Хорошо бы, - думает. – У нас с ней сложилось сегодня. Она одна, я один, жена с гуманитарной миссией в Акметинии, нельзя, ох нельзя нам терять эту ночь». Та, о ком он думает, тоже мысли свои имеет: «Хотелось бы с начальником опять, да он занят. Ну, ничего сделаю вид, что мне все равно. Потом сам ко мне обратно прилепится, соскучится, свои ведь люди. Всегда вместе. Ограниченный контингент. Миротворцы». Сидят рядком акметинцы. Смотрят на женщин. Думают: «Хачу. И эту хачу, и эту, и вон ту, с животиком». Напротив – дзедзины. Мечтают: « Оттрахать, а потом отрезать сосочек. Как цветочек. На память».*
________________________________________
* «Откуда ты это взяла?» – спрашивает Арман. «Придумала». «Странно. Это у меня такая фантазия была».
«Противоборствующие стороны, - бубнит выступающий, – Должны
осознать себя единым целым в контексте единого карапнафказского пространства…»
«ОсознАем, - мысленно отвечают Стороны, - Ближе к вечеру. Когда тьма накроет единый организм нашего лучшего в городе отеля. Тогда наступит любовь, дружба, и мир во всем мире».
А почему случаются войны, я не знаю. Узнаю – расскажу.
***************************************
***
Вторую часть «Пафнутянского эпизода» снимали ночью возле памятника Императору работы известного скульптора-карапнафказца. Было холодно, хотя на дворе еще стоял август. Но, Лупоглазый Император, как всем известно, возвышается посреди воды, поэтому вся съемочная группа куталась во что попало и пила коньяк прямо из бутылки.
Заботливый художник по костюмам набросил мне на плечи длинный черный плащ. Они все любили меня. Я, в отличие от других сценаристов, не закатывала скандалов и не обвиняла никого в искажении моего гениального замысла, а просто тихо наблюдала за съемочным процессом.
- Накиньте что-нибудь на Армана, - попросила я его. – Он же совсем окоченеет.
- Сию минуту, - отозвался художник и спешно зашагал в сторону гримвагена.
Между тем, Зорастр колдовал и выстраивал кадр. Камера, подвешенная на длинном кране, сперва «вела» Армана, а затем переходила на Казанову.
Тот стоял на пронизывающем ветру в одном легком белом пиджаке и рубашке. Всячески демонстрировал, что ему, в отличие от простых смертных, совсем не холодно. Делал плавные движения руками. Согревался то ли йогой, то ли медитацией. И недоумевал: с чего это сегодня мой взгляд прикован не к нему, как обычно, а к его партнеру.
Армана, конечно же, нарядили в черный костюм. Оказалось, что это – непременный атрибут пафнутского образа в отечественном киноискусстве. Что-то типа дзедзинской кепки-аэродрома. Ассистентка художника подошла к нему сзади и, подпрыгнув, накинула ему на плечи какую-то тяжелую ткань. Плащи и куртки у костюмеров уже закончились. Арман обернулся. Между ними завязался разговор, слышать который я не могла. Далековато стояла.
Я перевела взгляд на Исполнителя Главной Роли. Он продолжал спасаться от холода по своей собственной методике, а гример в последний раз пудрила его лицо.
Когда я снова посмотрела на Армана, выяснилось, что юная ассистентка уже самоотверженно растирает ему спину, запустив руки под черный пиджак.
- Варя, отойдите от Армана, - рявкнул в мегафон Зорастр. – И снимите с него эту тряпку. Мы уже снимаем.
Варя быстро выбежала из кадра и оказалась рядом со мной.
- Ах, какие интересные решения находит Зороастр Зороастрович, - шептала она мне в ухо, пока репетировали. – Та-кой кра-сивый пафнутянин, это что-то… Даже странно как-то, что героиня выбирает Казанову.
Мне почему-то захотелось сказать ей: «Видите ли, деточка…» Но вместо этого я прошептала в ответ:
- Понимаешь, Варь, Маша ведь дико пьяна в этот момент, она почти ничего не соображает. Сложно тут говорить о каком-то выборе.
Наступили Две Минуты Психоза: что это там торчит, что за херня плывет по реке, Галя, Галя, где вы, Андрей, где букет – несем, Зорастр Зорастрович, несем, несем, уже почти принесли; Нелли, красную рожу - милиционеру, где второй милиционер, почему он курит, господа, ну нельзя же так, мы и так выбиваемся из графика, чем считать все это, как не прямым саботажем, Арман, Арман, почему вы там стоите, вы сначала доходите до метки, а потом говорите реплику, неужели это так сложно запомнить, а это что, букет такой у нас, ну ладно, что делать, значит, будет такой букет, давайте работать уже, ну что, все готовы, приготовились к съемке.
И, наконец, негромкий стук «хлопушки» сообщил, что дверь в параллельный мир открылась.
Маша: ( она едва стоит на ногах) Давай так. Сначала ты делаешь со мной все, что захочешь. Но потом... Ты делаешь со мной то, что я тебе прикажу. Договорились?
Пафнутянин: Договорились.
Пафнутянин: ( обращаясь к менту) Дядя Миша, дайте, пожалуйста, ключи от квартиры.
Мент: ( подбрасывает в воздух бутылку и стреляет по ней ) Подожди, погуляй, воздухом подыши... Что, опять бабу склеил? Может, уступишь?
Пафнутянин: Это не баба. Это моя невеста.
Мент: Ну, невесту уступи, какая разница?
Пафнутянин: Дядя Миша, ваше предложение кажется мне пошлым и абсурдным. Дайте, пожалуйста, ключи от квартиры.
В промежутках между дублями Варя успевала нашептывать мне о том, что происходит с членами съемочной группы. Как бурлит и взрывается их личная жизнь. Такая-то развелась, такой-то ушел из семьи, двое в один день сломали по ноге, как будто сговорились. Потом оказалось, что у них был роман с первого съемочного дня. А еще, когда снимали сцену вызывания духов, то все, все до одного слышали, как в соседнем павильоне кто-то ходит, хотя там никого в тот момент не было.
Варя явно ждала от меня подтверждения. Чтобы я сказала, да, там бродил призрак Казановы, которого мы разбудили. Но я предпочитала молчать и таинственно улыбаться.
«Снято!» - наконец, прогремел в воздухе голос Зорастра.
И все тут же ожили, засуетились и принялись готовить площадку к следующему эпизоду: Казанова берет героиню на руки и уносит прочь от монумента Лупоглазому Императору, оставляя пафнутянина в полном недоумении.
****
From: mnikolskaya@wtn.org
To: gsent@un.com
Гийом,
Я, наконец-то отоспалась после двух ночей с Арманом. Ночей вполне невинных, поверь мне. Просто мы снимали «пафнутянский эпизод». Еще одна моя мечта осуществилась – быть подругой актера на съемочной площадке… Почему это лето так щедро исполняет мои мечты?
Иногда кажется, что это напоследок, что это всплеск перед окончательным затишьем. Но, нет, я не буду, никогда не буду так думать! Несмотря на то, что ты умудрился жениться прямо перед встречей со мной, пусть все идет, как идет. Я люблю тебя и долюблю до конца. Лишь бы ты не разлюбил меня раньше, чем наше время закончится. Я сейчас держу счастье на раскрытой ладони, я не сжимаю его в кулак, и поэтому оно, наверное, до сих пор со мной.
Не могу не сказать тебе, что Арман сыграл замечательно. Он очень талантлив. Давай не оставим его, давай будем с ним дружить!
Люблю, люблю, люблю…
Рита
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Любимая,
Ты не должна думать, что если бы спала с Арманом, я стал бы хуже думать о тебе. Я знаю, тебе нужно много ласки. Как и мне.
Представлять тебя с ним... Это сладкое мучение, ты и сама догадываешься об этом, хоть и говоришь, что ревнива. Ты ревнива, конечно, но ты слишком много знаешь о любви, для того, чтобы дать ревности власть над собой.
Скажи, ты действительно приедешь ко мне снова, если я куплю тебе билет?
Я люблю тебя за то, что ты никогда не была банальной.
И за то, что ты требуешь от меня любви и текстов. Куколка, это такое счастье быть изнасилованным тобой...
По сути твоих опасений: я ведь не знаю, как буду жить. У меня нет никакого плана, никакой схемы, в которую я бы мог уложить свою жизнь. Хотелось бы найти денег и не заниматься ничем, кроме литературы. Но тогда я, наверное, опущусь окончательно, перестану выходить из дома, буду работать ночами и отсыпаться днем. Я – машина для производства текстов.
А вот тебе и один из них. Это я сегодня ночью написал.
Твой Г.
Attachment: Word Document: theatre.doc
***************************************
Еще вот ведь есть какая проблема, вот, что я хочу понять иногда, почему я так протестую, когда мне навязывают что-то, чего я не знаю, то есть, даже не навязывают, а просто рассказывают об этом, почему я начинаю злиться, становлюсь агрессивным, хотя со стороны это не всегда заметно? В кино, в театре, всегда стараюсь думать, что это неестественно, нелепо, убого, даже если актеры хорошие и режиссер гениальный? Завидую я? Конкуренции боюсь? Не желаю, чтобы мою картину мира разрушали? С другой стороны, понимаю ведь - когда не разрушают твою картину мира, то тогда это вообще смерть, буддизм, нирвана.
Анхен любила поговорить про театр, кино, и в частности про своего Ормана, про актера, который ее карамболил до меня; все восхищалась тем, какой он красивый, и спрашивала, мог ли он в нее влюбиться, несмотря на такую разницу в возрасте. Я говорил, что мог, конечно, отчего бы и нет, но сам подозревал, что этот ее Орман семихвостит все, что движется, и успешно семихвостит в отличие от меня в его возрасте, потому что мне красивые женщины не давали, мне приходилось их уговаривать, уламывать, спаивать, наскоком брать. Наверное, время нужно было, чтобы мое лицо пришло в соответствие с внутренним содержанием (или наоборот?), потому что теперь меня даже молодухи привечают, глазки строят на улице, и Анхен меня почему-то полюбила, по крайней мере, говорила так.
Она так запутывалась замечательно во всей этой Пафнутянии, которая вдруг ей на голову свалилась, карабахнулась. Объясняла мне, как мир познает, что все у нее через любовь, через епитрахаль, через наутилус чей-нибудь. Сидим мы как-то в каком-то Кембервильском месте, кажется, в ресторане афрском, туда вообще хорошо женщин приводить, они там размякают от кофе и обилия высоких черных самцов, и Анхен говорит – расскажи мне про Подзвездный Бумбарах, я хочу знать, потому что так получается, что я должна знать все об этом, потому что меня судьба подводит к этому знанию. Ее еще, наверное, моя реакция озадачила тогда, ну, то, как я на это отреагировал – сказал, что логически мне, в сущности, наплевать на все это, потому что я в принципе этот мир ненавижу и рождаться в него не хотел, и знаю, что в нем все, что угодно твориться может, и даже хорошо, что творится, потому что от этого, может быть, все схлопнется поскорее. А Анхен, конечно же, стала говорить – ну что ты, что ты, ну, какой ты глупый, разве можно действительно хотеть, чтобы схлопнулось, разве тебе жить не нравиться? Потом, в процессе того, как я рассказывал ей, она заметила, что я уже как-то ору и вообще выхожу из границ, и я сказал опять – с логической точки зрения мне наплевать, но эмоционально все это меня задевает. И мы тогда же решили, что если одному из нас тяжело о чем-то говорить спокойно, то, значит, это – Бумбарах. Мой или ее. Еще она призналась, что Орман был из Бумбараха, у него нога прострелена или еще что-то в этом роде, поэтому она и хотела знать.
Я сказал ей, что этого Ормана своего (или меня?) она любит, как великая Семирамис, которая так влюбилась в одного древнего пафнутянского царя, что войной на него пошла, когда он отверг ее, отказал ей, и убила его потом во время этой самой войны, хотя она велела его не трогать, но он обманул ее, поменялся с кем-то там одеждой, и погиб.
«Он ей отказал?» - удивленно спросила Анхен. «Ну, не знаю, - ответил я. – Есть официальная версия, по которой – да, отказал, поскольку жену свою любил очень. На самом деле, они друг друга знали, конечно же, и роттердамились, но она захотела с ним объединиться, то есть царства их тоже объединить...» «И что дальше?» «Дальше я не помню, надо книжки смотреть».
« Он, наверное, ее обидел, - сказала Анхен. – Раз она пошла войной. Наверное, он очень очень сильно ее обидел. Или предал...»
Потом она замолчала, и ее голубенькие глазки закатились, потому что во время разговора я уже начал в очередной раз исследовать пальцами состояние ее кастанеды...
Мы с ней все время конгломератились, практически, постоянно, она ходила бледная и хотящая, выгоняла меня на работу иногда, знала, что в принципе, от меня всего можно ожидать, что я могу и забить на все и не пойти. Кардан с ней был шикарный. В случае стробоскопа мой катарсис никогда не выплевывала, и даже удивлялась, что другие женщины выплевывают, не могла в это поверить. Я говорил, хочу, чтобы ты на всех так велась, на любой уленшпигель, не только на мой, чтобы ты была всегда такая прекрасная, мокрая сучка, но чтобы все знали, что это моя девочка, что ты мне принадлежишь...
Она соглашалась, знала, что на самом деле всего меня имеет вместе с потрохами, что я без нее не могу совершенно, что я ей рассказываю то, чего никогда раньше никому не рассказывал, что пускаю ее в свой Бумбарах...
***************************************
***
- Потом она вызвала собак, чтобы они его лизали…
- Кто?
- Семирамида.
- Каких собак?
- Специальных, потусторонних собак. Они умели оживлять мертвых. Говорят, и сейчас этот царь лежит где-то, а они его лижут.
- Как – лижут?
- Как? Это я тебе сейчас покажу…
Она стонет, кричит, вцепляется обеими руками в его волосы…
И потом лежит на его руке. На руке своего мужчины. Своего повелителя, своего хозяина. Вспоминает, как он смотрел на нее в аэропорту. «Сегодня хороший день. Давай сдадим твою сумку в камеру хранения и погуляем?» «Да, любимый, давай. С тобой - все хорошо». «Нет. Лучше все-таки поедем домой. Мы уже не выберемся оттуда, ну и ладно».
И вот она лежит на его руке, присосавшись к ней губами, и говорит:
« Любимый, не удаляй этот жировик. Он такой сексуальный».
Она приехала, сказав ему, что хочет попрощаться. На самом деле, она сражалась. Не желала, чтобы он забыл ее. Выступала со всеми своими войсками против Марфы и ее незаметного воинства. Сама себе сказала в Москалии: «Я приму сражение». Он долго объяснял по телефону, что что-то не получается, не получается, чтобы она приехала, потому что он болен, потому что ему надо заканчивать дела на старой работе, потому что Марфа прилетает в понедельник… А потом перезвонил через секунду, чтобы выкрикнуть: «Приезжай! Приезжай завтра! Я не понимаю, почему ты до сих пор не со мной!»
И она взяла билет. Сначала забронировала на вечерний рейс. Потом купила на утренний. Поняла, что до вечера не вытерпит. И собиралась в мареве, в аду бессонницы. И летела ранним утром, уже истекая, уже проявляя то самое, платоновское доказательство любви.
И глядя на него поверх яичницы, заказанной прямо в Кембервильском аэропорту, отвечая на вопрос его глаз «Почему любишь? От чего?», отвечала «Не знаю. Люблю. Потому что, два мира – вместе. Потому что, из них – третье. Зачем спрашиваешь? Засунь руку мне под юбку и оближи пальцы. Видишь, как созрела твоя слива? Я – твоя. Волею высших сил, волею древних богов, я – твоя…»
И он, смотрящий с обожанием в ее глаза: « Поедем домой. Мы оттуда уже не выберемся. Ну и ладно».
«Ты женат? Что ж, Энкиду ответит мне за это. И Иисус ответит. Какова бы ни была его природа… Мои счеты с богами. Не с тобой».
« Глупенькая, неужели ты не понимаешь? Мы никогда не расстанемся. Я никогда не покину тебя. Так или и иначе, мы будем вместе… Как ты прикасаешься ко мне! Как ты вбираешь в себя Его, как ты Его ласкаешь! Ведь я всегда, всегда буду хотеть, чтобы только ТАК к Нему и прикасались… И чтобы ты, закинув колени свои мне на плечи, выцеживала из себя слезы, говорила, что боишься, как бы я не порвал тебя… Ты правильно боишься, но я не порву тебя. Я тебя люблю. И если делаю тебе больно, то ровно настолько, насколько нравится тебе. Когда я делаю тебе больно, а потом выхожу из тебя, у тебя оргазм, и почему так, мы не знаем. Но я делаю тебе немножко больно, чтобы ты кричала от наслаждения, а потом кончала мне в руку, так, чтобы после этого мне и самому не нужно было кончать. Я кончаю вместе с тобой, вместе с той болью, которую доставляю тебе…»
А потом... Потом ты, ошалев от счастья и вседозвеленности, заостряешь язычок и самым его кончиком начинаешь расширять маленькое жерло моего вулкана. Пальцами обнимаешь его ствол. Смотришь исподолбья ( как же я люблю этот твой взгляд!), глазами спрашиваешь, нравится ли мне эта твоя шалость, не больно ли мне, не унизительно ли? Нет, любимая, нет, продолжай, прошу тебя. Продолжай еще несколько секунд, пока я терплю, потому что скоро уже не будет мОчи терпеть, и я пригну твою голову вместе с голубыми глазами ее, надавлю на твой затылок, вместе с золотыми космами его, и будет опять, как повелось - не ты во мне, а я в тебе. Но ты снова все переиграешь; располовинишь мой парадигм своей сладкой слюной ( пожалеешь меня, разбавишь мне "лекарство" по первому разу; ведь сам, сам говорил тебе, что всегда интересовался попробовать, но не смел, несмел был, не решался; только вот сейчас, с тобой рискнул... Каннибал. Кронос-титан, детей своих пожирающий...) и впрыснешь мне в рот коктейль из нас двоих, и переведешь дыхание, и закроешь глаза, и улыбнешься, и спросишь: "Ну, как?"
И можно ли теперь завершать дела на старой работе? Уместно ли заниматься миротворчеством? Нет, пошли они все к черту! Любимая, я сказал, что болен. Сказал, что мне нужно уйти. Давай встретимся. Давай пойдем на выставку импрессионистов. Ты расскажешь мне, как критики писали, что на модели Ренуара – раковые пятна, а на самом деле, это всего лишь солнечные блики, пробивающиеся сквозь листву… Родная, тебе нужен ребенок. Ты должна передать кому-то все то, что знаешь. Быть может, и моим сыновьям ты когда-нибудь все это расскажешь».
"Я напишу книгу, - говорит он. - В начале будут все мои женщины, все мои ночи. Читатель заподозрит странице к пятидесятой, что что-то тут не чисто. На сотой он поймет, что все это я рассказываю тебе, чтобы ты кончала. Нашептываю тебе на ухо самые изысканные извращения, самые простые, "рабоче-крестьянские" ласки. Говорю, как Шехерезада, останавливаюсь на самом интересном месте, чтобы начать новый акт пьесы. Терзаю твое измученное тело руками, пальцами и галапагосом, закладываю и сдаю тебе всех - совращенную кузину-малолетку, грузноватую совратительницу, учительницу ордусского языка, студенточек, аспиранточек, жен, проституток, случайных, безымянных попутчиц и самых любимых, самых жестоких. Но ты быстро привыкаешь ко всему, тебе нужно больше... И я говорю тебе о войнах и миротворцах, о безмозглых властелинах мира и безымянных, бессмысленных героях; рассказываю тебе президентов, помощников их, секретарей, интриганов, границы и вооруженные формирования, открыто-закрытые воздушные коридоры, войну и мир не по Толстому. На третий день, на седьмой год, на пятое столетие шепчу тебе землю и черепки, черепа, зарытые глубоко, цариц, богатырей, младенцев, привязанных к седлу; камни, камни, камни... и гору и туман, и имена и названия, и деревья и животных, и твердь и воду, и пену на море, розовую пену, розовую от крови...
«Боже мой, боже мой, - говорит она тихо. – Какие у тебя ресницы! Если у нас будет девочка, пусть у нее будут такие же».
«Но, ведь, наверное, она будет волосатая, и станет из-за этого страдать».
«Любимый, теперь все это легко убирается лазером. Она не будет страдать. Лишь бы она родилась!»
« Все дело во мне. От меня не родила… - он перечисляет имена. – И после этого моя сперма перестала оплодотворять женщин. Я это точно знаю».
« Нет. Я тоже могу иметь какие-то проблемы. Просто я не знаю этого. Никогда не интересовалась. Но теперь… Надо узнать, когда у меня овуляция. Есть тесты для этого. Мой Друг Ястребцева так родила Катю и Асю… Ты знаешь, когда они подрастут, мы познакомим их с твоими сыновьями, и эти четверо влюбятся друг в друга».
Они сидели на кухне ( он рисовал черной шариковой ручкой ее портрет на ее же бедре, чуть повыше колена ) и разговаривали о своей незачатой дочери.
«Представь себе, - говорила она. – Сейчас Господь показывает ей нас, она говорит: «К этим сумасшедшим? Ни за что!» А он ей: «Дружочек, они не такие уж плохие люди. Ты подумай. Альтернатива-то у тебя – не Бог весть».
«Да, - подхватывает он. – Альтернатива у нее – родиться у больной СПИДом афры где-нибудь в Цаде. Восемнадцатым ребенком »
« Она говорит Господу: «Я еще подумаю, можно?»
И сплетаются их руки, присасываются друг к другу их губы.
«Я тебя люблю…»
«Я тебя тоже…»
« Любимая, оборотку не всегда надо делать…»
«Обратку?»
«Оборотку… Это пафнутянское выражение».
« Ты отвезешь меня в Пафнутянию?»
« Конечно. Я все тебе дам, что ты хочешь. Бери!»
« Молчи, молчи. Не буди демонов! Помнишь ту царицу, о которой ты мне рассказывал?»
« Ты – моя царица. Моя богиня. Хочешь, я все разрушу? Хочешь, будем вместе по осколкам ходить?»
« Не сейчас… Сделай мне больно! Сделай мне больно, если хочешь…»
Она лежит на его руке. Своего хозяина. Своего повелителя. Все, что построила она сама, разрушено. Не имеет смысла. Ее глаза закрыты, она спит. В ее райском саду покойно. Ее не терзают демоны.
Из-под одеяла высунулась длинная белая нога с портретом хозяйки чуть выше колена.
Глаза у портрета открыты. Портрет не может уснуть. Он смотрит в темноту и еще не знает, что завтра будет смыт.
***
На Армана с Аленой я наткнулась совершенно случайно, на улице. Девочка держала его за руку. А он снова проявил обычно несвойственное юности мужество.
- Рит, это Алена, - сказал он. – Помнишь, я рассказывал тебе о ней? Она замечательный художник. Ален, а это Рита. Я тебе о ней не говорил, но она – очень талантливый писатель. Давайте все вместе выпьем пива?
Пиво я с детьми пила на Пампушинской площади, там же, где мы с Арманом когда-то уже пили его после съемки Пафнутянского эпизода.
Ему опять позвонила мама, и он отошел в сторону поговорить с ней.
Мне захотелось побыть стервой, и самым невинным тоном я спросила:
- Вы – та Алена, о которой я знаю, или какая-то новая?
- Нет, я – та самая, - протянула девушка. – А что, Арман вам про меня рассказывал?
- Еще бы, - вздохнула я. – Он вас так любил….
Арман вернулся. Он проникновенно смотрел то на меня, то на нее. Я знала, что ему неудобно, но вместе с тем чувствовала, какое удовольствие он сейчас испытывает. Две женщины, черт побери, две не самые последние женщины, отчего-то пьют с ним пиво, и ни одна из них не уходит, хотя могла бы!
Я любила Гийома, хоть и знала, что Марфа уже приехала в Кембервиль. Такое завершение истории с Арманом, пожалуй, было наилучшим из всех возможных.
Мы с Аленой сидели на бортике фонтана, Арман расположился перед нами на корточках, и мы с ним говорили о фильме, о литературе, о его стихах и моей прозе. Алена почти все время молчала и только старалась не выпускать его руку из своей.
Он спросил, помогу ли я отредактировать его новые стихи. Я ответила, что, разумеется, помогу, только вот не знаю, когда. Дело в том, что в последнее время я только и занята тем, что редактирую тексты пафнутов на одрусском языке. Арман недоверчиво улыбнулся, и тут я сообщила, что у меня роман с автором романа, который он сейчас читает.
Из-за присутствия Алены он не смог отреагировать так, как сделал бы это наедине со мной. Все трое, мы разыгрывали спектакль. Двое были профессионалами ( Алена тоже училась в театральном), третья, я, выезжала на интуиции.
Марфа, благополучно прибывшая в Кембервиль ( «Любимая, прошу тебя, не думай об этом, мы все равно будем вместе, так или иначе…»), делала меня слабой, почти побежденной, но я не должна была подавать виду. Я смеялась и шутила, надеясь, что все это выглядит со стороны естественно.
Под конец, выпив три банки пива, я со свойственной одрусским купцам в старые времена удалью, схватила Армана за полу куртки и притянула к себе.
- Пожалуйста, прочти мне свой монолог.
- Какой?
- Тот самый. Из «Сна в летнюю ночь».
- Прямо здесь? Прямо сейчас?
- Да. Здесь. Сейчас.
Я всегда мечтала об этом. Он читал, глядя мне в глаза:
Не верю смешным я басням и волшебным сказкам.
У всех влюбленных, как у сумасшедших,
Кипят мозги: воображенье их
Всегда сильней холодного рассудка.
Безумные, любовники, поэты –
Все из фантазий созданы одних.
Безумец видит больше чертовщины,
Чем черт в аду. Безумец же влюбленный
В цыганке видит красоту Елены.
Поэта взор в возвышенном безумье
Блуждает между небом и землей.
Когда творит воображенье формы
Неведомых вещей, перо поэта
Их воплотив, воздушному «ничто»
Дает и обиталище, и имя.
На этом мы расстались. Я вернулась домой и неожиданно для самой себя решила позвонить Ульяне.
Ее кембервильского телефона у меня не было. Пришлось звонить маме ее, тете Маше, которая меня когда-то из роддома встречала. У нее, конечно, сердце чуяло. Я нейтральным голосом объяснила, что хочу Уле позвонить в Кембервилль, мне ее совет нужен. «Совет какого плана? – протянула тетя Маша. – По личной жизни?»
« Да нет, конечно. Просто один вопрос у меня к ней».
Надо сказать, что история моих отношений с Улей уходит далеко в глубь столетий. Мне было лет десять, когда она первый раз выходила замуж. Я тогда вблизи увидела все эти финтифлюшки: платье белое, фату, перчатки, букет, веночек на голову, подруг в парадных прикидах, жениха в костюме, папуневесты в костюме, толкотню в гостиной перед отъездом в ЗАГС, распивание шампанского, погружение в чрево автомобиля «Чайка», отъезд...
Я стояла на балконе и плакала. Внизу Ульяна уезжала на толстобрюхой «Чайке» навстречу новой жизни, а меня не брали на ее свадьбу. То ли из-за денег, ведь ужин в ресторане, как ни верти, обходился почтенным родителям невесты в копеечку, то ли из-за непредсказуемости моего поведения. Хотя, какая уж там непредсказуемость! Да я бы сидела тише воды ниже травы! Тетя Маша! Дядя Женя! Ну почему вы меня не взяли на Улину свадьбу? Я ведь никогда, никогда не прощу, вы слышите, никогда!
Потом долгими месяцами я лепила из пластилина Улю в подвенечном наряде. Каждый цветочек на ее платье, каждый завиток ее торжественной прически, каждую розочку в ее букете. И мечтала, как когда-нибудь сама выйду замуж, и буду так же стоять в гостиной, потупив взор, с бокалом шампанского в руке, а потом выйду к черной «Чайке», и мне скажут – что ты, что ты, в одной машине с женихом ехать нельзя. Плохая примета! И мы расстанемся ненадолго, раз уж примета такая, чтобы зато потом долго долго быть вместе.
Полтора года спустя у Ули родился ребенок. И опять я была очарована и поражена в самое сердце. Мне казалось, что ничего нет прекраснее, чем кормить его и пеленать, и убаюкивать, и ходить сонной и даже в депрессии как будто немножечко, и хамить чуть-чуть суетящимся вокруг родственникам, и склоняться, склоняться над маленьким человечком и шептать, когда думаешь, что никто не слышит: «Ты моя девочка сладкая, ты моя доченька, Валюшка моя...»
Уля стояла, склонившись над колыбелью, и шептала так, и думала, никто ее не слышит. А я ведь за дверью была, и подслушивала, и смотрела на ее изогнувшееся прекрасное тело, с тонкой талией и большой грудью, как это бывает у недавно родивших молодых женщин; и мне плакать хотелось от осознания того, что мне еще так долго нужно ждать, так много дел бессмысленных делать, прежде чем и мне разрешат вот так вот склоняться и шептать...
Валюшке уже двадцать. Гражданка Кембервилля, мотается она по странам и континетам, изучая языки и кружа головы детям разных народов. Ульяна развелась, сбежала еще раньше, чем я закончила школу от мужа своего и уютного имперского благополучия, сбежала еще раньше, чем оно затрещало по швам, и папа ее, дядя Женя, проклиная все на свете вынужден был придумать себе бизнес и переквалифицироваться из имперского функционера в пост-имперского нувориша. А я вот так и не склоняюсь ни над кем, а вместо этого пишу. Писательница я. Поэтому вы сейчас и имеете возможность, заглянув осторожно вместе со мной за дверь, посмотреть на Ульяну. Вернуться назад. Еще раз насладиться. Поверьте, мама с дочкой были сладчайшим зрелищем для глаз людских.
Звонку моему она как будто даже и не удивилась, хотя последний раз мы с ней разговаривали несколько лет назад. Уля писала очередной доклад по какому-то Каракафпакскому конфликту, то есть, собственно, не по какому-то, а по основному для себя – по дзедзино-акметинскому, но отвлеклась, чтобы поболтать со мной.
В сжатом виде я обрисовала Уле ситуацию. То есть, сказала, что у меня вот уже три месяца как роман с Гийомом. «Я так и думала!» - отозвалась она радостно. Тут выяснилось, что Гийом, конечно же, дал ей наши лимерики, а раз дал лимерики, то, считай, сам уже все ей рассказал, потому что лимерики помимо всего прочего еще и хроники нашего романа, и только тупой этого не поймет. А Ульяна тупой не была. Она всегда была очень умной девочкой.
Это облегчило мою больную совесть, и я, расслабившись, подкинула ей еще некоторое количество значимых подробностей.
Когда Ульяна начала свой ответный спич, я вдруг сразу вспомнила о ее профессии. Она ведь была, как и Гийом, миротворцем. Докладами и отчетами зарабатывала себе и дочке на жизнь. И сейчас я ее тоже как бы просила выдать заключение по конфликтной ситуации, и ее программа немедленно включилась, автоматически включилась, помимо ее воли.
Прежде всего, желая обезопасить себя от каких-либо последующих упреков со стороны Гийома, она заявила, что «вообще-то в Марфуше ничего особенно плохого нет», но затем тут же выдала и кусочек запретной как бы информации ( конечно, ведь не для того же, чтобы услышать, как хороша собой Марфуша, я заказывала экспертное заключение именно у нее) и добавила, что «но, честно говоря, многие наши знакомые недоумевают, что он на ней женился, потому что она – все-таки женщина не его круга».
Далее докладчица посвятила некоторое время сравнительному анализу Марфуши с предыдущими женщинами Гийома. При этом каждый раз, переходя к новой персоналии, она бегло интересовалась, знаю ли я, о ком идет речь, или нет. Я проявляла высокую осведомленность и свободно ориентировалась в теме, поэтому ничего нового тут для себя не почерпнула.
Наслаждение было в другом, в том, как грациозно Уля балансировала на узком канате политкорректности над пропастью обыкновенного женского злословия. Даже выдавая какие-то оценки и определения, она не забывала добавлять «мне кажется» или «я так думаю», а в конце всегда ввертывала фразу «а, может быть, настоящая причина была совсем в другом».
Далее Ульяна перешла к анализу текущей ситуации, то есть начала разбор моей связи с Гийомом. Переработав полученную от меня информацию, она пришла к выводу о том, что изучаемый объект, в общем-то, в меня влюблен. Но, разумеется, и сам не очень-то представляет себе, что делать, и как быть, особенно имея в виду свой свеженький брак с Марфушей. «Ты понимаешь, это же не та ситуация, когда люди много лет жили вместе, с Марфой они практически и не жили, кроме того, планировали-то они начать жизнь в Кембервиле, а теперь выясняется, что из Кембервиля Гийом съезжает... Так что... Вобщем, тут возможны варианты. К тому же у Марфуши в Петруполе квартира и работа, и я не думаю, чтобы она стала быстро перебираться в Москалию. У меня сложилось впечатление, что своей жизнью там она довольна. У нее все там было, только мужа не было...»
Во время основной части доклада я то и дело порывалась вставить словечко, но, очевидно, время для вопросов докладчику еще не настало. А Ульяна, между тем, плавно переходила к заключительной части, от которой, увы, сильно разило банальностью:
- Как мне сказала одна моя подруга, когда я была в аналогичной ситуации,
вы любовники, вот и любите друг друга. Сейчас он приедет в Москалию, и будет очень хорошо. Потом Марфа приедет в Москалию. Ну, будет плохо какое-то время. Потом она уедет, и снова будет хорошо. В общем, ситуация может развиться и так и так. Может быть, он будет с тобой. В конце концов, Марфа отдает себе отчет в том, что у него с кем-то был секс во время ее отсутствия, может, у нее и у самой был секс, кто знает, но терпеть длительную связь на стороне – на это, согласись, не каждая женщина пойдет.
- Скажи мне, а Марфа любит его?
- Ой, дорогая, дело в том, что по ней это совершенно невозможно понять.
Со стороны они не выглядят, как влюбленная пара. Да и вообще, она в основном сидит молча, участия в разговорах не принимает, для нее приходится придумывать какие-то особые темы, чтобы не было неудобно. Шоппинг там всякий, косметика, погода... В общем, ты не расстраивайся, подожди и посмотри, что будет.
Тут Ульяна начала торопливо прощаться. Время, отведенное для изучения этого противостояния, явно подошло к концу, ей пора было возвращаться к дзедзино-акметинской проблематике. Тем не менее, она просила звонить, писать и вообще держать в курсе. Клялась проявлять женскую солидарность. Обещала не выдать.
Я повесила трубку. Вот я и опередила события. Сама создала ту ситуацию, которой так боялась. Преимущество было в том, что это я создала ее, не другие. Да, теперь все будет именно так, как я представляла себе. Гийом с Марфушей будут приходить в гости к Уле, есть, пить и беседовать. Уля станет спрашивать Марфушу о дальнейших планах, Марфуша станет отвечать, Гийом будет пить коньяк и улыбаться, а Уля будет при этом знать, что он спал со мной, что я приезжала в Кембервиль в отсутствие Марфы, что он и сейчас звонит мне, и Гийом будет немножечко знать, что Уля знает, ведь лимерики-то он ей дал, и Уля будет знать, что он знает, что она знает, и это сделает их дружбу еще прочнее.
А я опять буду шлюхой, удобной заменой отсутствующей жене. Но дело в том, что больше я не намерена стесняться этого. Выйду на площадь и крикну во весь голос – да, я блядь. Блудница я Вавилонская. И у нас, у блудниц, тоже есть некоторые преимущества. Например, писать сейчас эти строки, ничего не стесняясь и никого не боясь.
Женой мне не стать, конечно. Ведь вот, что я поняла.
Марфуша потому и не приезжала три месяца, что умная. Потому и не звонила не вовремя, что соображение имеет. Потому и сидит-молчит, что не дура, вроде меня. Жена – она ведь не должна мешать ничему другому. Она ведь удобная должна быть, с головой квадратной, чтоб бутылку ставить было легко. Претензий не выдвигать, концепций не генерировать, в упор не видеть, не понимать, не замечать. Господи, она ведь потому и не звонила, чтоб не нарваться случайно! Чтоб приехать, как ни в чем ни бывало, через три месяца и начать семейную жизнь строить. А то, что благоверный имел любовь, и даже ребенка другой женщине пытался заделать, так ведь это не ее, жены, проблемы. Она в своем законном праве, ей можно и поотсутствовать и даже потрахаться тоже на стороне. Для здоровья. Ее все равно ждать будут. По расписанию. Она же жена.
Да, женой быть – особая наука. Статус дорого стоит, не любая получит его. Чтоб не просто так трахаться, а как бы при полном общественном одобрении. Но ведь и мы, шлюхи, не лыком шиты. Мы тоже мудреем и матереем, и у нас тоже свои приемчики имеются. Уля рассказала, как Марфуша заметила, что это, мол, хорошо даже, что Гийом в Москву переезжает. В Москве, мол, она, Марфуша, что-то представляет из себя, не ноль без палочки, как в Кембервиле. У меня потемнело перед глазами. Я сжала кулаки и поклялась, что очень, очень скоро я стану представлять из себя так много, что в моем масштабе Марфа снова станет полным нулем. И не только она, а все эти Маши, Марины и Марианны, жены эти «мои», чьи тени сейчас лезут на меня из темных углов комнаты, угрожая вениками и швабрами.
Где же вы были, когда ваши мужья прелюбодействовали со мной? Зачем не приехали с дачи, не вернулись из командировки, не ворвались, не вырвали глаза мне? Зачем не сняли трубку, не набрали мой номер, не сказали – уйди сама, а то убьем? Зачем руку пожимали мне на светских раутах, пряча ненависть свою так глубоко, что она даже на лицах ваших не отражалась? Зачем не вцепились мне в волосы, не закричали, что любите и не отдадите без боя? Ах, да если бы даже вы заплакали униженно и сказали бы – уйди, умоляем, нет жизни нам без них, я бы ушла, сама, растоптала бы любовь свою, но ушла бы, потому что вас бы уважала. Но вы не сделали этого. Ни одна из вас не сделала. А почему? Да потому, что тогда сменили бы вас на других, на тупых, на бессловесных, все терпящих... Вот и получается, что от меня, от бляди, только презрение вам. Если не страдали, значит, болванки бесчувственные, если страдали, но молчали, значит, рабыни. Значит, не хватило смелости у вас на то, чтобы быть как я, блудницей, значит пошли в это рабство добровольно. И чего хотите теперь от меня кроме презрения?
Гийом писал мне: «Марфу беречь надо, ей новую работу предложили, а она отказалась. Там охоты медвежьи организовывать надо было, а ей медведей жалко».
А если нечем будет ребенка твоего накормить, она медведя убьет? А освежует? Я – да. Хоть мне его тоже очень жалко будет.
Он писал снова: « Мне сиделка нужна, понимаешь? Марфа мне ногу массирует, я ей «Ланком» дарю, она и довольна».
Самое горькое было – вот это. И ты, Брут, ты, убивший Цезаря, ты, препарировавший свой первый брак, ты сделавший сам себе операцию без наркоза, ты теперь в те же мелкобуржуазные игры играешь. Казанова мой сорокалетний, уже после Кембервиля, где вконец измотала тебя Шарлотка-Шарпильотка-Шарпиньон*, едешь в Венецию родную, соглашаешься инквизиции служить и с портнихой поселяешься, с Франческой Бушини. После всех герцогинь, любивших тебя, после всех куртизанок блестящих, отдавашихся тебе, после всех загадочных красавиц, ласкавших тебя во дворцах и притонах, едешь, едешь ты, трясясь в своей кибитке, навстречу сиделке своей, умелой массажистке. Потом, конечно, вынырнешь оттуда, уедешь снова, но куда? Уже в Дукс, в могилу, в полное страшное одиночество, чтобы там творить свое бессмертие. А пока так и вижу, как ты неспешно докушиваешь лапшу, глядя равнодушно в окно на тюрьму Пьомби, откуда когда-то только тебе удалось бежать, потом взгромождаешься на свою опрятную Франческу и бормочешь:
«Давай, cara mia, сегодня без излишеств, по-простому, а то мне завтра с утра донос монсиньору архиепископу писать».
_____________________________________
* Шарпиньон – лондонская куртизанка, после истории с которой, Казанова констатировал «завершение первого акта» своей жизни.
Казанова, тот, настоящий, конечно полную экскурсию по своей жизни мне устраивает. Я это понимаю. Ввязалась. «Я тебе, девочка, не только себя, блестящего покажу, я тебе и себя, старого пердуна продемонстрирую. Доносчика себя. Благонадежного себя. Себя, в отсутствие любви и литературы. Глянь, хоть одним глазком на этот транзит мундиальной глории, на этот общий массаж перед отправкой в Дукс. Впрочем, обрати внимание, о массажистке Франческе Бушини в моей книге – ни слова. Может, это утешит тебя?»
Я Гийому кричу – меня не то мучает, что ты с другой женщиной спишь, женщин тебе много надо, я знаю, иначе ты убьешь кого-нибудь или сам погибнешь; меня то убивает, что ты с женой своей спишь законной!
Любимая, отвечает он, ты должна это записать. Это так оригинально! Я люблю тебя, я безумно тебя люблю. Подожди, скоро я буду в Москалии, и мы
все обсудим. Я обещаю тебе. Все варианты открыты. Только выслушай меня, прими таким, какой я есть, и я боготворить тебя буду, и никогда, никогда тебя не покину…
***
Арман был все так же прекрасен, как молодой бог, хоть и остриг свои кудри, и вообще грозился побриться наголо. Таким образом, он надеялся справиться с настигающим его ранним облысением.
- Есть будешь? – спросила я, стоя у плиты спиной к нему.
- Нет, спасибо. Я поел в сумасшедшем доме.
Я обернулась и посмотрела на него с тревогой. Арман явно находился в образе князя Мышкина.
- В каком сумасшедшем доме? – осторожно поинтересовалась я.
И он рассказал.
В сумасшедшем доме лежала мама Алены. Она же и призвала туда Армана, говоря, что только он сможет понять ее и помочь ей. Алена позвонила ему, и он,
конечно же, сразу приехал. Потом, в течение пяти дней он внимательно выслушивал бред мечущейся по палате Алениной мамы и самоотверженно отгонял от нее демонов. На шестой день ей вроде бы стало лучше, и она начала членораздельно разговаривать.
«Что мне еще сделать, сударыня, дабы облегчить ваши страдания?» - спросил Арман. «Женись на Аленушке», - ответила та и впала, наконец, в спасительный сон.
Выдавать замуж дочерей всегда было в Одруси делом непростым. Но ум, талант и самоотверженность этой женщины вызвали во мне глубокое восхищение. Я даже задумалась на секунду – почему это моя мать в свое время не придумала что-нибудь такое же простое и гениальное? Глядишь, и устроила бы мое счастье с каким-нибудь хорошим человеком.
- И что же ты ответил?
- Ну, я сказал ей, что сейчас жениться не могу. Мне же еще институт закончить надо.
- Ладно, про маму я все поняла, а с Аленой-то ты как опять сошелся?
- Как, как… Ее же надо было домой провожать из сумасшедшего дома, и ночевать она одна в квартире боялась. Так и сошелся.
- И давно?
- Недели три.
- Вообще-то, мог бы и сказать.
- Ну, ты тоже могла бы сказать.
Мы были квиты. Никаких претензий. Никаких сожалений?
- Да, кстати, я прочитал роман этого твоего… Как его?... Гийома, - прервал тишину Арман.
- Ну и как тебе?
- Он крадет чужие миры.
- Что? Тебе показалось, он бездарен?
- Я не сказал, что он бездарен. Я сказал, что он крадет чужие миры. Будь осторожна.
Пауза заполнилась щелчками зажигалки и двойным сигаретным дымом. Арман смотрел в окно.
- Он похож на меня?
- Нет. Он совсем другой.
- Красивый?
- Нет.
Арман снова замолчал. Я чувствовала, что должна сказать что-то.
- Пойми, я была бы с тобой всегда, никогда бы с тобой не рассталась... Но у нас все равно не могло быть ничего серьезного, разве не так?
- А с ним? Ты говорила, он женат.
- Да. Но… Я не знаю. Он переезжает в Москалию. Мы любим друг друга. И мы хотим ребенка. Знаешь, это так странно. Мы могли встретиться еще год назад, когда он был свободен. Не сложилось. Какая-то идиотская случайность. Конечно, если бы мы познакомились тогда, вся история могла бы пойти по-другому.
- Рита, но она уже идет так, как идет. Пока ты думаешь, что она могла бы пойти по-другому.
- Я знаю, Арман. Я знаю.
Я отпиваю из бокала с виски, поджигаю еще одну сигарету и говорю возбужденно:
- У меня такое чувство в эти последние месяцы, что я играю с судьбой в одрусскую рулетку. Я надеюсь, что моя смелость будет вознаграждена. Это безумие, но у таких людей, как я, наверное, нет другого пути. И Гийом такой
же. Иногда жизнь рождается из абсолютной чепухи, из мусора, из неразберихи, а не из правильного, четко выверенного плана.
- А иногда – нет.
- Иногда, нет… Вот в этом и разница между нами. Ты хочешь, чтобы все у тебя в жизни было идеально.
- Да. Хочу. И так и будет.
Я готова возразить ему, но останавливаю себя. Господи, ему ведь только 23! Вспомни себя в этом возрасте, Ритуля. Разве ты не верила всем сердцем в то, что все будет идеально? Разве не дала бы ты с размаху в глаз любому, кто осмелился бы намекнуть тебе, что этого никогда не будет? Да и кто ты такая, чтобы выносить приговор Арману? В конце концов, если не получилось у тебя, то вовсе не значит, что не получиться и у него.
- Кстати, как тебе показалась Алена?
- Не знаю. Никак. Она такая молодая… Мне сложно судить. Честно говоря, я даже не почувствовала особой ревности, когда встретила вас вместе.
- Я и не хотел, чтобы ты ревновала.
- Арман, лишь бы ты был счастлив.
- Да я не знаю, счастлив ли я. Послушай, а мы с тобой сможем… Я хочу сказать…. Иногда встречаться?
- Ты хотел бы этого?
Теперь возбужденно заговорил он:
- Да! Да, конечно! Ведь ты… Ты столько дала мне. Без тебя… Я даже не знаю. Ты… Ты – часть моей жизни. Очень важная ее часть.
Я не знала, говорил ли он искренне. Или просто хотел быть галантным. С актерами никогда ничего не поймешь, особенно, с талантливыми. У них другие понятия: органичность, динамика, настроение сцены. И сам ты невольно попадаешь в это настроение, и чувствуешь нагнетание драматургии, и слова срываются с твоих губ, как заученные наизусть реплики, прежде, чем ты успеешь их продумать.
Зазвонил телефон. Это был, конечно же, Гийом. Пока я, честно и откровенно сообщала ему, что вот приехал Арман, и мы сидим на кухне, пьем виски и рассказываем друг другу свои жизни, Арман как-то постепенно растягивался, раскладывался возле меня, говорящей по телефону, на угловом диванчике в кухне. Принимал позу пирующего восточного деспота, перегибал себя пополам, образуя букву «г», касаясь моей руки, сжимавшей телефонную трубку, остатками своих кудрей.
- Арману скоро уходить, - говорила я. – Давай я перезвоню тебе, как только он уйдет?
- Да, перезвони, - говорил Гийом. – Но ты там общайся спокойно, сколько хочешь…
- Да ты говори, сколько надо, не обращай на меня внимания, - говорил Арман.
Их голоса звучали так нарочито спокойно, так великодушно и политкорректно, что это невольно порождало сомнение в их искренности.
Я повесила трубку и заговорила. Нежно, чуть пристыжено, а впрочем, вполне от всего сердца.
- Арман, у меня к тебе просьба. Если все будет в порядке с фильмом, если, дай Бог, будет премьера, мне было бы очень приятно, если бы ты пошел на нее со мной.
Он вскинул на меня свои умопомрачительные глазищи:
- Ты, правда, этого хочешь? А как же твой… этот, как его? Гийом?
- Гийом – не Гийом, а на премьеру я хочу идти с тобой. Это – наш фильм, а не его.
Арман сразу же согласился. И кажется, обрадовался. И сказал, что ему это будет очень приятно. И поинтересовался, означает ли это, что он все еще мне нужен. И я ответила, что он мне нужен и будет нужен всегда, независимо ни от каких обстоятельств. И что на меня он тоже всегда может рассчитывать, независимо от обстоятельств.
Чем завершится «пафнутянский эпизод» моей жизни, я не знала, но «пафнутянский эпизод» фильма действительно принадлежал Арману. Когда снимали его первую часть в ресторане, актриса, его партнерша, стояла у барной стойки как бы пьяная и, падая ему на руки, говорила текст, который был моим.
Я вложила ей в уста первые, самые яркие впечатления детства: « Мне пять лет. Я стою возле лужи и смотрю на свое отражение. Накинула на голову мамин платок, и он тоже отражается в ней. Я стою и думаю: «Я самая красивая! И меня ждет прекрасная, удивительная жизнь!»
Шла съемка, были дубли, она повторяла и повторяла эти слова, и передвигала бокал с виски (на самом деле, с холодным чаем), и смотрела сквозь него, и оступалась, и падала в руки прекрасному Арману, который раз за разом ловко подхватывал ее и целовал ее ладонь. Я смотрела на них, не на экран монитора, потому что это была мистерия. Таинство. Тридцать лет назад я действительно стояла возле лужи. Я помню свое отражение. Фокус был в том, что мамин платок почему-то отражался в ней всеми своими цветами. Как в кино. Как на экране монитора. Актриса говорила мне потом, что в ее детстве тоже был такой эпизод, и тоже с платком, хотя, когда я стояла возле лужи, ее еще не было на свете. И Арман еще не родился. Я думаю, замыслил ли Кто-то этот фильм, и Армана, и актрису, и меня, теперешнюю, с моим сценарием ( то есть, замыслил ли Он и сценарий тоже?), или все это сделала я сама, вынужденная запускать процессы, ворочать финансовые потоки, знакомиться с режиссерами, приставать к актерам? Ради того, чтобы воссоздать мгновение, сотворить мистерию?
После этой ночной съемки мы пошли в Макдональдс на Пампушинской площади. Над Москвой происходил рассвет. Мы взяли пива в ларьке и сели за один из столиков на улице. Пришел служитель. Велел нам пиво не пить. Мы сказали, что мы, черт побери, богема, что мы кино только что снимали, и полагаем, что для нас должны существовать какие-то исключения из правил. Служитель подумал и принес нам бумажные пакеты, чтобы мы спрятали в них наше пиво и продолжали его спокойно пить, не оскорбляя окружающих.
Окружающих не было. Окружающие еще только просыпались. Редкий «Мерседес» бороздил просторы Тверской.
Арман был весел, говорил с акцентом ( «Ты видишь, я даже с акцентом научился разговаривать. Над ролью работал». Бедный Арман, ему все время доставались в кино роли пафнутских жиголо, а он мечтал играть героев Толстоевского, особенно Мышкина, который «Идиот». Жертва амплуа. Раб собственной красоты.) Он щекотал меня, утверждая, что женщины, которые боятся щекотки, ревнивы. Я возражала, что, скорее, чувственны. Но и ревнивы, настаивал он. Так я ревновала его, в конце концов, или нет, когда он целовал ладони актрисе?
Ну, разумеется, ответила я. Ну, конечно, ревновала. Если тебе это доставит удовольствие, я даже скажу, что с ума сходила от ревности, что лицо этой дряни хотела расцарапать. Понимаешь, ты так возбуждающе это делал, так смачно целовал ее в тыльную часть руки, что тут любая женщина на моем месте превратилась бы в фурию. Но, если серьезно, то, конечно же, я не ревновала совсем, мы же с тобой профессионалы, и что бы ты там не вытворял «на голубом экране», я все пойму.
На этом месте, сказал он, имея в виду Пампушинскую площадь, со мной всегда происходили какие-то важные вещи. Вон там, в сквере, почему-то самые неприятные. Поэтому я тебя в сквер и не повел. Не хочу, чтобы наша история закончилась плохо. У нас ведь есть история, правда? Сегодня на съемке меня спросили, а что это ты все время с Ритой ходишь? Я ответил – а у нас с ней любовь. Ведь это же правда?
Правда, сказала я. И я тебя так люблю, ты даже не представляешь себе. Просто люблю и все. Даже не хочу от тебя ничего. Всегда буду любить. Ты запомни это сейчас, ладно? Запомни этот момент. Потом вспоминай, как мы с тобой тут сидели, пиво спрятанное пили, за ручки держались, как я говорила, что люблю тебя, вспоминай все это, когда на могилу ко мне придешь.
- Ну, что ты, что ты, опять ты со своими глупостями.
- Но ведь может такое случиться.
- А может и не случится.
- Я все-таки умру раньше тебя, скорее всего.
- Этого никто не знает.
- А я не хочу тебя пережить.
- А я тебя тоже не хочу.
А ты меня переживи. Может, расскажешь обо мне кому-нибудь, может, кто-нибудь еще одну мистерию устроит. Будут сидеть на этой площади через сто лет актеры, и играть нас с тобой, вот эту нашу с тобой рассветную беседу. И актриса какая-нибудь будет говорить: «Знаешь, я так тебя люблю». А актер, грядущий какой-нибудь пафнутянин, которого сейчас и в планах его родителей даже нет, может, влюбится в нее, и уедут они вместе со съемочной площадки, и поедут трахаться куда-нибудь. И она скажет, а как ты думаешь, ОНИ тоже потом поехали трахаться, и он ответит, конечно, ведь они были оба такие красивые, яркие и талантливые, вот прямо, как мы с тобой будем когда-нибудь, когда прославимся. Даже странно предположить, что они этого не сделали.
И так сложится легенда. Хотя, на самом деле, если бы существовали настоящие «исторические справки», которые можно было бы запрашивать и получать, то эта выглядела бы примерно так.
ОНА не поехала трахаться с НИМ, потому, что к тому моменту у нее уже был ДРУГОЙ, тот самый, что фигурирует в разных источниках под разными именами и фамилиями, так что, трудно даже до конца понять, был ли это один человек, или несколько. Но достоверно известно, что этот ДРУГОЙ тоже был пафнутянин ( какая оригинальная шутка судьбы, не правда ли?), а также, что он был, кроме всего прочего, литератором, как и ОНА, и это из-за него ОНА вдруг начала писать длинными, почти бесконечными предложениями. Из-за ЕГО литературного влияния. Широко известен также ЕГО гениальный маневр, а именно, сделанное ЕЙ предложение завести совместного ребенка. Предложение, на которое ОНА, разумеется, немедленно согласилась, так как хотела иметь детей. Этим предложением ОН виртуозно связал ЕЙ руки, а точнее, ноги. Практически надел на НЕЕ пояс целомудрия. ОНА не хотела иметь никаких сомнений в том, кто же отец замысленного ею ребенка, кроме того, ОНА вообще принадлежала к той породе женщин, которые не очень-то любят смешивать в себе сперму двух мужчин, даже если это пафнутянская сперма. ОНА этого и не делала никогда, вот и в этой истории ОНА никогда не налагала ОДНОГО на ДРУГОГО, хотя, ОНИ, возможно, думали совсем иначе. Но у нас имеются твердые доказательства того, что даже то, балансирующее на грани, свидание с ПЕРВЫМ, имевшее место аккурат между двумя свиданиями со ВТОРЫМ носило исключительно целомудренный характер.
Хотя, разумеется, дамы и господа, эта щекотливая, в целом, ситуация породила богатый фольклор. Всем известно, как веселилась Друг-Ястребцева в своем Улусе, выдвигая шутливые предположения о том, что два почтенных пафнутянских семейства достанут из сундуков кинжалы и пойдут друг на друга с криками «Это наш мальчик!» - «Нет, ребенок наш!»; на память приходит так же и реплика Иры ( прототипа Ирины в «Казанове») – «А какая тебе, в общем, разница?». Но это объясняется одним пикантным обстоятельством в биографии самой Иры-Ирины. Она так и не узнала до конца своих дней, кто же является отцом ее старшего сына. Сама ОНА тоже однажды сказала своему психоаналитику, что, мол, а не все ли равно, от какого пафнутянина родить. Но это была, разумеется, шутка, дамы и господа. Просто шутка, демонстрирующая еще раз ЕЕ уникальное чувство юмора.
Просто ее жизнь менялась тем летом с фантастической скоростью, словно пыталась наверстать в короткий срок все прежде упущенное. Она с трудом поспевала за этой жизнью, перескакивая от сцены к сцене, перебегая из одного рассвета в другой, выныривая из водоворота одной любви и кидаясь немедленно в следующий. Из моря в море. Из рая в рай. Тормозить она не могла. Все было слишком настоящим. Но, разумеется, она, со своим сердцем, со своей потребностью любить и принадлежать целиком, без остатка, полюбив второго, не успела ровно в тот же момент разлюбить первого. И долюбливала его, удаляясь, постепенно увеличивая дистанцию между ним и собой.
Любовь ко второму избавила ее от угрызений совести, от постоянных воображаемых разговоров с покойным дедушкой первого, который любил «Травиату», от явления ее богатому воображению строгого пафнутского папы с остро заточенным кинжалом. «Madamigella Valerie? – Son io!» Она сдержала клятву, данную дедушке, она и о любви-то говорила не больше двух раз. Второй – на Пампушинской площади. Первый – когда они устроили оргию на его день рождения, в ночь на тринадцатое июня. Но что она говорила тогда, вообще никого не касается. Они оба были «high», они выпили бутылку абсента на двоих, и тогда же он укусил ее, и она стала немножко актрисой и чуть-чуть стервой. А говорила она, что, хотя ей и больно ( он как раз кусал ее в этот момент), она будет терпеть ( он спрашивал ее – Больно? Будешь терпеть? И кусал снова), и это, и все остальное, все будет терпеть от него, потому что она – его рабыня. Там были еще всякие аналогии с мировой, и в частности хазарейской и пафнутской мифологией, называвшей некоторых героев своих «Прекрасными» с большой буквы, и что-то на эту тему она тоже бормотала, но Арман едва ли запомнил, так был пьян. Потом эту тему она развила в постели с Гийомом, обогатив ее пикантными деталями вроде процесса покупки ее на невольничьем рынке с подробным осмотром и исследованием товара, и с последующим многодневным приручением его. Это случилось не потому, что она, опробовав свои фантазии на одном, решила испробовать их и на следующем. Просто в этом была сермяжная правда. Одрусские женщины всегда были рабынями карапнафказских многократов. Об этом явлении предпочитали молчать, особенно в свете Нового Одрусского Патриотизма и чудовищного падения Одрусской Рождаемости, но знали о нем все. Хоть и было оно порядком ослаблено из-за крушения Империи и открытия границ, хоть конкурировать карапнафказцы должны были теперь не только с буремскими аниматорами, но и с ленидами, и с хранзусами и даже с жителями туманного Кембервиля…
Она стояла в прихожей, смотрела, как Арман одевается, и думала, поймет ли он когда-нибудь, как много дал ей, осознает ли, как она его любила? Вспомнит ли о ней, когда ему будет лет пятьдесят, и какая-нибудь юная студентка театрального института подарит ему себя, и заставит поверить в то, что жизнь не кончена, что все еще можно начать сначала? Будет ли он так же, как она сейчас, отпускать ее от себя, храня героическое спокойствие, улыбаясь, не протягивая даже руки, чтобы коснуться напоследок? Будет ли он к тому моменту долго и счастливо женат? Почувствует ли мучительную сладость двойной любви в своем сердце? Осознает ли ущербность выбора, который необходимо сделать? Проклянет ли человечество вместе со всеми его социальными институтами, моральными устоями и вековыми традициями?
Едва за ним закрылась дверь, как длинными трелями затрезвонил телефон. Международный звонок. Это мог быть только Гийом.
Интересно, чем в настоящий момент занята Марфа? Шоппингом?
Я на секунду остановилась возле зеркала. М-да… Значит, сто дукатов. Значит, задолжал пафнутянскому слуге. И сейчас вот так вот возвращаешь. Посредством меня. Мною. Неужели я стою всего лишь сто дукатов, Джакомо Казанова?
«Разумеется, нет, mia cara, - ответил лукавый призрак. – Ведь за двести лет набежали проценты».
- Любимая, ну как ты?
- Арман ушел.
- Точно?
- Точно. Когда ты приедешь?
- Скоро. Очень скоро. Знаешь, я хочу почитать тебе. Из нового романа. Ты не устала? Будешь слушать?
- Да, конечно.
- И еще я хотел кое-что тебя спросить. Как ты думаешь, лучше все-таки переименовать все нации или оставить, как есть?
- Гийом, это тебе решать. Но мне кажется, переименовать – интереснее.
- Тогда я сейчас скажу тебе, какие нации сегодня придумал. Русские, азербайджанцы, евреи и турки. Как тебе?
- Великолепно! А это с чем-то реальным связано?
- Нет. Просто взял из головы. И вот еще одна национальность. Грузины. Смешное слово, да?
- Красивое.
- Да? Тебе так кажется? Не знаю. По-моему, очень смешное. Давай я тебе почитаю...
- Подожди, а пафнутян ты как планируешь обозвать?
- Не знаю. Пока не решил.
***
Когда он, наконец, приехал, она была неимоверно счастлива и считала часы и минуты до встречи с ним. Ее волновало, приедет ли он к ней сразу же, в первый же день, или у него будут другие дела. Ей было важно правильно настроиться. «Пойми, если я буду знать, что ты в городе, а я вдруг не смогу тебя увидеть, это будет пыткой. Поэтому мне нужно знать точно». И он сказал ей точно, что в первый же день будет с ней.
Она работала, но сбежала с работы раньше времени, едва ушел ее начальник. Они договорились встретиться у метро. Выйдя на улицу, она позвонила ему на мобильный, и оказалось, что он ждал у другого выхода. Объяснив ему, где находиться, она принялась ждать и смотреть на выходящих их подземного перехода мужчин. Ей не хотелось упустить момент его появления.
Он вышел быстро ( ей показалось – очень нескоро ). «Ты такая красивая», - сказал он. И она покраснела и обрадовалась, что он по-прежнему находит ее прекрасной. На самом деле она действительно мгновенно хорошела, стоило ей оказаться рядом с ним. Даже волосы начинали лежать по-другому. Она заметила это, приехав во второй раз в Кембервиль.
Он знал об этой своей особенности и написал о ней в романе. «Моя миссия – превращать дурнушек в красавиц». Она не была дурнушкой, но в его поле ее красота расцветала еще ярче.
Ожидая, пока она освободится, он зашел в парикмахерскую и теперь, свежеподстриженный, казался гораздо моложе своих лет. Ей казалось невероятным, что он все-таки приехал, перестал быть только голосом в телефонной трубке. Что она дождалась его. Мысль о том, что после этой недели она может потерять его навсегда, она загнала подальше, решив наслаждаться тем, что было отпущено. «В конце концов, даже перед отправкой в Освенцим люди шутили», - писала она ему в одном из писем.
Доехав до ее дома ( по дороге купили облепихи, по которой он соскучился, и коньяка), они не знали, которому из занятий отдать предпочтение. Отправиться ли сразу в постель или сначала поговорить. И если поговорить, то с чего начать? Они были словно неделю голодавшие люди перед ломящимся от яств столом. Приоритет был отдан слову, которое, как полагают некоторые, было вначале. И, пока он рассказывал ей о детях, которых уже успел повидать, и которых она уже заочно любила почти как собственных, она, не теряя нити разговора, за пятнадцать минут приготовила ужин, ненавязчиво демонстрируя ему в очередной раз, что вдобавок ко всему прочему она еще и прекрасная хозяйка.
Он захотел попробовать ее абрикосовое варенье и нашел его отменным. Потом они ели, пили, курили и разговаривали без меры. Насмерть, как говорил он. Как будто не было времени и суток, как будто бы они были боги, которым все было дозволено. Все мешалось в их беседах, два мира, две вселенные, он и она. И в этой новой закваске ничто не было банальным, прежде слышанным. Все поражало новизной и свежестью.
Разговор так исчерпал их, что секс той ночью получился почти супружеским.
Поначалу он планировал время от времени ночевать там, где остановился «официально», у бывшей жены его друга, того самого, что когда-то привез ей его роман. Но из этой затеи ничего не вышло. Каждую ночь он хотел быть с ней. На третий день он предложила ему перевезти к ней его вещи, что он и сделал. Она дала ему ключи от своей квартиры.
Часто она ловила себя на том, что не помнит последовательности событий. Не может запомнить, какой разговор следовал за каким, какая любовь происходила в среду, а какая в четверг. Когда они редактировали лимерики, а когда вместе готовили ужин. Происходящее не нуждалось в каталогизации. Оно было настолько же естественным, как и осень за окном. Хотя осень в том году выдалась слишком уж теплая. В середине октября на землю еще не упало ни дождинки. Посмеиваясь сама над собой, она мистически увязывала эту теплынь с пожаром, полыхавшим в ее сердце.
«Кто ты?», - спрашивал он иногда, напившись. «Я богиня», - хохотала она в ответ.
«А как ты нашла меня?» - «Не знаю. Но теперь, когда нашла, уже не отпущу обратно. Так и знай».
Он встретился со своей бывшей любовницей и теперешней начальницей, Моник. Это она предложила ему работу в Москалии. Он, конечно же, познакомил между собой двух своих любовниц, бывшую и настоящую. Настоящая снова поразилась тому, как некрасива бывшая. «Ты – Казанова третьего сорта, - шутила она. – Путешествуешь по странам третьего мира, любишь некрасивых женщин, а роман о твоей жизни продается плохо».
Но в тот же вечер они страшно поссорились. Она спросила, может ли он представить себе, что он – не пафнутянин? Что осталось бы от него, если бы вдруг выяснилось, что он - хазарей или ленид какой-нибудь?
Он не желал принять условий этой игры и начал кричать на нее. А потом сказал: « Любимая, зачем ты затеяла этот разговор? Зачем так ударила меня? А, ты, наверное, приревновала меня к Моник! И как это я раньше не догадался!»
Она призналась, что, да, приревновала. Хоть это и не было правдой. Она смотрела на Моник с изумлением, была не в состоянии понять, каким образом эта невзрачная женщина смогла вызвать такую лавину вдохновения. Неужели это о ней он писал в своем романе? Неужели, это ее оргазм породил такой фантастически красивый образ – Венецию, образовавшуюся от одной единственной, истекающей любовным желанием женщины?
Но она знала, что, когда они будут вместе, ей часто придется плакать от ревности. А ему – обнимать ее за плечи и утешать. И странное тепло наполняло ее при этих мыслях.
Они совершили длинную прогулку по непривычно теплому и сухому в этом месяце городу. Бродили вокруг университета, где оба когда-то учились. Она показала ему тайный ход в первый гуманитарный корпус, которым когда-то они воспользовались вместе с подругой, подавшей документы на выезд из страны. Подруга работала секретаршей декана, и отважилась на должностное преступление. Прокралась в выходной в его пустой кабинет, напечатала себе характеристику, затребованную ОВИРом, подделала светлейшую подпись и поставила на нее печать факультета. Спустя полгода выяснилось, что декан имел хазарейскую жену и поэтому совсем не обиделся, а, наоборот, пожелал подруге всяческого благополучия на новой родине.
Он показал ей окно бывшей своей комнаты на первом этаже Главного Здания. Через него когда-то забиралась к нему первая жена.
Держа его за руку, она прошла мимо того места, на котором когда-то Арман читал ей стихи. Три месяца назад это дерево цвело. Теперь же оно тихо роняло на землю багряные листья. Поравнявшись с ним, она мысленно пожелала Арману такого же счастья, как то, что испытывала сейчас сама. Только без оттенка горечи и страха. Гийому ничего говорить не стала. Ей казалось, что она уже как-бы его жена, и ей не стоит лишний раз напоминать ему о своей предыдущей любви.
Потом они спустились по канатной дороге на набережную и прошли еще километра два до Веселых садов, в которых впервые познакомились близко. Если бы сейчас им взбрело в голову повторить свой летний подвиг, пришлось бы потратить много времени на то, чтобы найти укромное местечко. Парочки, казалось, ловили последние дни хорошей погоды, и целовались-обнимались буквально под каждым деревом.
Ярко освещенные здания на другой стороне реки так красиво отражались в спокойной воде, что Москалия в тот вечер казалась Венецией. Призрак Казановы витал над ними. Они присели на скамейку, и она попросила его рассказать о последнем свидании с Шарлоттой. Оно происходило почти на этом же самом месте.
Он сразу стал серьезен и грустен. Но все открыл ей.
В тот приезд он отчего-то решил остановиться у бывшей жены, и когда Шарлотта, жившая в Москалии у Тобиаса, наконец, позвонила, и они встретились, ему было совершенно некуда ее повести. А она снова говорила, что любит его и хочет быть с ним. И, если бы та ночь была ночью любви, то, возможно, думал он, она бы действительно с ним осталась. Но они шлялись, несчастные, от гостиницы к гостинице, и нигде не было свободных номеров. Даже президентские и королевские люксы оказались заняты. И Шарлотта вернулась к Тобиасу, а на следующий день опять сказала, что не может его покинуть.
Они снова встретились, в последний, кажется, раз. Она стояла, он уходил. Он оборачивался, уходя, и смотрел, как она стоит и смотрит на него. Он уходил и уходил, оборачиваясь, пока она не исчезла из виду. Не потому, что тоже ушла, а потому что он перестал ее видеть.
«Ты хотел ее, как трофей, - осторожно сказала она. – Как доказательство твоей собственной значимости».
«Возможно, - согласился он. – Кто знает, что было бы, если бы мы действительно начали жить вместе, и я бы каждый день наблюдал, как она бреет свой подбородок».
Она поняла, что это было не согласием, а просто утешением самого себя. Ничего не сказав, она только чуть сильнее сжала его руку. Она понимала его, не смотря на то, что знала уже, что «…влюбленный в цыганке видит красоту Елены».
Они оба были одной породы. Не просто солдаты любви. Ее авангард. Ее штрафной батальон. И то, что спустя всего лишь несколько дней им предстояло выступить друг против друга, ничего в этом не меняло. Свои ли грехи, грехи ли предков они искупали? Платили ли долги Казановы? Его мемуары стояли в их домах на видном месте. Или просто сластолюбие обоих было так велико, что заставляло их при всяком подходящем случае бросаться в заранее проигранное сражение и раз за разом ранить сердце о шипы чужой самодостаточности?
Ему нравилась Москалия. Он испытывал необыкновенный прилив жизненных сил. Лица людей в метро казались ему исполненными смысла, особенно, женские лица. Он почти проклинал холодный, скучный Кембервиль. Она едва заметно качала головой. Интуитивно она чувствовала – ему было бы лучше остаться в Кембервиле, даже если бы это сделало ее несчастной, упрочив его союз с Марфой. Уж она-то знала – страшнее Москалии нет города на земле.
Однажды машину, в которой они поздно вечером возвращались домой, остановила милиция. У Гийома, разумеется, не было регистрации, и его немедленно «повязали». Заставили сесть в ментовскую машину. Рита стояла на улице, держась за дверцу такси, уговаривая водителя подождать, с ужасом припоминая, что у нее совершенно нет денег, потому что все деньги были у Гийома. Как же ей теперь уговорить шофера следовать за милиционерами, если они решат направиться в участок?
Она прекрасно помнила, как полгода назад на нее, коренную москальку, они просто так направляли свои автоматы и нагло интересовались, откуда она возвращается в столь поздний час, и смогут ли ее друзья подтвердить, что она действительно была у них. Документы у нее были при себе и в полном порядке. Это обстоятельство наполнило ментов особенной яростью, и они еще долго искали повод содрать с соотечественницы хоть каких-нибудь денег.
Но, к счастью, с Гийомом все обошлось. Через три минуты он вышел из машины к ее огромному облегчению. Она так и не узнала, как ему удалось отмазаться, и не сочла нужным спрашивать. Он же только и сказал: «Профессионалы. Глаз-алмаз. Сразу заметили блондинку с карапнафказцем».
За два дня до отъезда он захотел поговорить с ней о самом важном. Об основной их проблеме, о его браке с Марфой. Она согласилась нехотя. В глубине души она считала, что решение он должен принимать самостоятельно. Но он подкупил ее, сказав, что она – самый близкий ему на земле человек, и ему просто не с кем больше посоветоваться. Он просил ее принять его целиком, и с ЭТИМ тоже. И она не сумела ему отказать.
Они сидели на кухне, снова без одежды. Только что вылезли из постели. Впоследствии она думала, что ТАК ему было проще говорить. Только что удовлетворив целиком и полностью свое к ней желание, не боясь, что во время разговора оно вдруг снова возникнет и спутает все карты.
Ей пришлось узнать, что Марфа, ничего не зная о Шарлотте, все эти годы служила ему громоотводом. Что, всячески используя ее, он сам незаметно для себя успел ее полюбить. Что, может быть, правы те, кто говорят, что жен и мужей не выбирают, это что-то сверху, Божья воля. Но, говорил он, без нее я обойдусь. Без тебя – нет. Когда он женился на ней, то не знал еще, что на земле есть такие «девочки», как Рита. Что же ему теперь делать? Марфа сдала квартиру в Петруполе и теперь сидит на чемоданах у своей мамы, ожидая переезда в Москалию. За все то время, что они женаты, он ни разу не выполнил своих обещаний перед ней. Что же теперь? Не выполнить и это? В конечном итоге, он чувствует себя подлецом. Ведь Марфа тоже в свое время вернула его к жизни, вылечила после Шарлотты, открыла ему свой маленький мир. Разумеется, ей никогда не понять его, никогда не проникнуть в то, чем он живет, но зато она преданно смотрит ему в рот, она – его рабыня.
Впрочем, продолжал он, ему неизвестно, захочет ли Марфа и дальше быть с ним. Точнее « имеет ли ей смысл продолжать оставаться его женой». Ведь она выходила замуж за преуспевающего кембервильца, а теперь выясняется, что ему придется перебраться в Москалию и жить на гораздо меньшие деньги... Марфа «много поставила на этот брак». Но, похоже, не получит того, на что она надеялась...
Она слушала все это долго и терпеливо, молчала, хотя ей хотелось воскликнуть во весь голос: «Боже, и это – любовь?! И это – брак?! И ты говоришь об этом так спокойно, как будто бы ТАК все и должно быть???» Но она молчала, низко наклонив голову, чтобы он не видел, как презрение отражается на ее лице. Чтобы он не сумел прочесть немого вопроса: почему он, ее любимый, самый лучший и драгоценный, выбрал себе в жены женщину, которой нужны от него только деньги и жизнь в Кембервиле?
В конце концов, докладчик, наконец, запросил ее откровенного мнения. Она ответила, стараясь сохранять спокойствие, что иметь рабыню вместо жены, не в его интересах . И не лучше ли сказать Марфе все сейчас, чем спустя какое-то время? Неужели он думает, что держать ее в неведении было бы лучше? Разумеется, если он по-прежнему не собирается разрывать тех отношений, что сложились между ним и ею.
Нет, сказал он, нет, ни в коем случае. Один Бог знает, как ты мне нужна. Надеюсь, я хоть вполовину тебе нужен так же, как ты мне. И я очень хочу, чтобы у нас был ребенок. Девочка. Только никогда не смей говорить, что у нее могут быть зеленые глаза. Глаза у нее будут карие, как у меня. Вот увидишь.
Вообще, о чем я сейчас беспокоюсь? Что наша сексуальная жизнь станет менее насыщенной? Нет. Ты достаточно гибка и авантюрна. Боюсь, что мы наскучим друг другу? Это вряд ли. Я хочу тебя, хочу твой мир. Ты даешь мне даже больше, чем я в состоянии принять. Послушай, может быть, мне предложить Марфе денег? Тысяч пять, больше я все равно не смогу… Скажи, а ты могла бы вытерпеть ее? Если бы свое время я делил между вами поровну? Или, если бы мы вообще все втроем жили в одной квартире?
Она ответила очень тихо: «Да, я вытерпела бы ее. Если ты этого хочешь. В одной квартире? Возможно. Как говориться, маленький шаг для одного человека, огромный шаг для всего человечества. Но у меня есть одно условие. Разведись с ней. Пусть это будет честная игра. Пусть она любит тебя на тех же условиях, что и я».
Он вдруг повеселел и заулыбался: «Так я и поступлю. Спрошу ее, хочет ли она сохранить меня, как человека. И предложу ей развод. Ты знаешь, мне впервые за все это время кажется, что ситуация может разрешиться так, чтобы никто не страдал».
Пока они одевались, он сказал ей: «Спасибо тебе. У тебя мужество моей женщины. Теперь я точно знаю, ты – моя».
С этим решением он и покинул ее.
И если бы у нее было чуть больше здравого смысла, она бы поняла, что он врет. Потому что, так не бывает. Не бывает никогда. Но ее любовь и желание верить оказались сильнее. Она провожала его, нисколько не сомневаясь в том, что, так или иначе, они будут вместе. Ей даже казалось, что сейчас он, как волшебник, разрубит все ее путы, избавит от всего того, что мешает ей жить, поразит насмерть ее демонов.
Что страдание вовсе не неизбежно. Что счастье возможно и втроем, и вчетвером, и впятером, лишь бы было желание. Пренебречь общественным мнением? Ей это было не впервой. Стать героиней скандала? Это тоже ее не пугало. Она всегда совершенно искренне полагала, что важнее любви, ничего на свете нет.
Разумеется, внимательный читатель уже понял, что она позволила себе увязнуть в собственном прекраснодушии, и в тот же момент стала разменной пешкой в игре своего любовника.
Будем же надеяться на то, что Главнокомандующий непременно наградит ее за этот подвиг, и кладбище погибших на поле сражений любви украсится еще одной мраморной доской.
Таких, как она, мужчины всегда соблазняли небольшой коробочкой, в которой, по их словам, находилась свобода. Но, когда коробочка открывалась, оказывалось, что в ней всего лишь засохшие остатки магазинного торта, недоеденные их молчаливыми женами.
С праздничного стола.
С очередной годовщины законного брака.
***
From: gsent@un.com
To: mnikolskaya@wtn.org
Дорогая, любимая Рита.
Прости за боль, которую я причиняю тебе. То, что тебе нужно, ты должна искать не со мной и не во мне.
Все, что я хотел подарить тебе, остается в силе. По-прежнему хочу повезти тебя в Пафнутянию, как писателя и сотрудницу, все еще хочу писать с тобой и издавать с тобой книжки, но честно, не скрываясь, без тайн и двусмысленностей. Я буду жить с Марфой, а тебе, наверное, нужно время, чтобы остыть. Может быть, тогда это станет возможным?
Хотя, я знаю, желания в этом мире не исполняются.
Прости меня, если сможешь. За то, что я сделал, и за то, чего не сделал. За то, что я не тот, кого ты себе вообразила. Я так люблю тебя, что если бы мог, то стал бы им. Но я не могу.
Гийом
***
Что ты спрашиваешь меня, что тебе делать? Не спрашивай меня. Я не знаю. Спрашивай своих друзей. Я понятия не имею, что тебе делать, я вообще не знаю, надо ли что-то делать в принципе, я не дорожу своей жизнью, я не просил рожать меня, не просил выбрасывать меня в этот мир. Это вы, женщины, почему-то в ладах с этой мерзкой жизнью, вы почему-то всего хотите, и любовь, и мужчину, и ребенка, и думаете, что должны все это получить. А я уже давно не живу по принципу «хочу-не хочу» или «получил-не получил». Все получить все равно нельзя, а меньше мне не надо.
Я не люблю тебя, я не буду с тобой, сколько можно тебе повторять? Что я говорил раньше, не имеет значения, я это говорил в определенном контексте, а ты воспринимала по-своему. Да, я тебя и сейчас люблю, но любовь моя к тебе литературная, ли-те-ра-тур-на-я. Ты свой родной одрусский язык понимаешь? А то, что спал с тобой, так я со всеми сплю. Ну да, женщина была нужна, хотя у меня и другие женщины тогда были, ты считаешь, что знаешь про меня все, а на самом деле ничего ты не знаешь.
И Марфу ты не знаешь, и не смей ее трогать, не смей говорить о ней плохо. Она – не такая, как ты, она не агрессивная, не сильная, не феминистка. Марфу я люблю, и не оставлю никогда, и она меня не оставит. Хочешь, пойду прямо сейчас и расскажу ей все, только ты меня никогда больше не увидишь, хочешь?
Да, я говорил тебе три дня назад, что с ней поговорю, но потом понял, что делать этого не стану. Зачем я поднял эту тему? А с кем мне было советоваться, как не с тобой? Мне больше не с кем что-либо серьезно обсуждать. Но с тобой я не буду, не буду никогда, и даже если бы был свободен, то все равно с такой, как ты, никогда ничего серьезного не планировал бы. Не матримониальная у меня к тебе любовь. А к Марфе – матримониальная. Она, конечно, никогда меня не поймет, но она мне такая рабыня!
А ты – великолепная, красивая, талантливая безумно, у меня встает, когда ты меня по имени называешь, но ведь ты же мне рабыней не будешь? Хотя, может, и будешь, не знаю. Но мне этого от тебя не надо. Мне вообще от тебя ничего не нужно. Да, вот так вот. Три дня назад нужно было все, а теперь – ничего. Оставь меня в покое. Вернись в свои границы! Что ты хочешь? Может, денег тебе дать? Или жизнь мою? Или фунт моего мяса? Приеду к тебе – вырезай. Бери, что хочешь, я ничем не дорожу. Мне моя жизнь не нужна. А то, что тебе нужно – ищи. Найди себе мужа. Или пойди сними проститута. Тебе только проститут и годится.
Вот выйдешь замуж – все поймешь. И пусть муж твой плохо трахаться будет, тогда ты раскрепостишься, наконец, будешь сама себе самцов выбирать. Тогда, может, и я с тобой опять сойдусь. А я тебе того, что ты ищешь, дать не могу. Какой из меня муж? Я вообще не муж. К тому же, я женат. Марфа меня любит, и я ее люблю, ей медведей жалко, она мне ногу массирует, я ей «Ланком» дарю. Как ты вообще можешь плохо говорить о человеке, с которым ты незнакома?
Что? Зачем я все это сделал? А ты что – не понимаешь? Потому что хотел, чтобы ты была несчастна, хотел, чтобы детей у тебя никогда не было, чтобы страдала ты и сдохла. Потому что ненавижу вас, женщин, в особенности – одрусянок, в особенности – блондинок. Что тебе еще сказать? А спать с вами, блядями, - мое исконное, мужское, карапнафказское право. Вообще, знаешь, никогда, никогда не встречал женщин, которые бы так зависели от секса с мужчинами, как вы, одрусянки. Обязательно напишу об этом.
Так что, если тебе не повезло, то я тут не при чем. Не хочешь – не давай. Не уверена – не трахайся. Что? Нет, с Марфой секс у меня не лучше, чем с тобой, Марфа вообще не кончает, но это неважно. Я с ней три года, понимаешь? А ты меня высосешь и выбросишь. С чего я это взял? Не знаю. Интуиция. Так же, как встает. И не говори мне «Гийом», прекрати говорить мне «Гийом»! Меня засасывало в твой пылесос, в мясорубку твою, я в миллиметре от гибели остановился и начал спасать все свое.
Никогда я с тобой не буду, никогда, заруби себе на носу. И если хочешь со мной общаться, то и с Марфой тебе подружиться придется, и полюбить ее, и думать, как больно ей не сделать. Вот так вот. Вот такой я садист.
Тебе не я нужен, ты просто семью мою разрушить хочешь, а уж какая там у меня семья, это не твое дело. Я сам разберусь. Это все неправда, неправильно ты все помнишь, я не предлагал нам всем втроем жить, не собирался себя между вами двумя делить, я просто вслух рассуждал, а ты – инфантильная и безумная, я же не знал, что ты сумасшедшая. Сумасшедшая моя царица, безумная богиня...
Ты мне и вовсе не нужна, и не нужна была с самого начала. И не смей меня в схему укладывать, я в схемы не укладываюсь, не знаю я, что тебе делать, и что мне делать. Оставь меня, покинь меня, я переездом должен заниматься, у меня жена, медведи, «Ланком», к нему всегда еще подарки бесплатные дают, я гордиться буду твоей любовью, только у меня сердце сейчас болит.
Найдешь себе мужчину, будем все вчетвером прекрасно время проводить... Зачем ты унижаешься, зачем, ты - красивая, умная, ты – богиня? Почему мне не нужна? Не знаю. Сердцу не прикажешь. Колет оно... Сильно колет. Прощай. Созвонимся.
***
Сразу нрав я его ужасный,
Нрав коварный его угадал.
Знаки я подавал не напрасно.
На гармошке не зря играл.
Только вы не послушались, Глаша.
Только вы не поверили мне.
И за это сердечко ваше
Словно письма горит в огне.
Да и много ли в нем красы?
Один кинжал да усы!
Такие усатые девок губят.
Льют в девичье сердечко яд.
А есть другие, они вас любят,
Под окошком у вас стоят...
Так увещевал деревенский щеголь Кузьма неразумную одрусянку, полюбившую карапнафказца, в фильме «Свинопаска и потаскун». Я смотрела его из-за врожденного мазохизма и из любви к искусству.
По этой же причине я штудировала лучшие образцы пафнутянской литературы, в которой прекрасные молодые девушки, не зная устали, топились в горных реках.
Действительно, разве меня не предупреждали? Разве не играли на гармошке? Разве все вокруг не говорили мне, что « с пафнутянами нужно быть поосторожней», что «им всем нельзя верить», что « ты пойми, волк – всегда волк, даже если он окончил Кембервильский университет»? Разве не повторяли тысячу раз, пожимая плечами: «Пафнутяне. Что с них возьмешь?»
И что же? Разумеется, я не верила. И не верю. И не буду верить никогда. Даже если мне представят неопровержимые доказательства.
Прилетев в Москву, Гийом приехал ко мне еще один раз, чтобы забрать свои вещи. Он выглядел холеным и лоснящимся от круглосуточной женской заботы и чувства одержанной победы. Глубоко прятал свой страх. И осторожно, изощренно мстил, видя, что я ничем не отвечаю.
- Ты знаешь, благодаря тебе, я, кажется, начинаю верить в брак. Я все рассказал Марфе. И мы решили, что я не стану поддерживать с тобой никаких отношений.
- Даже дипломатических? – на пороге смерти я всегда начинала отчаянно шутить.
- Даже дружеских.
С особым садизмом он сообщил, что не испытывает ко мне больше никакого эротического влечения. Он знал, что не смог бы ударить меня больнее.
Из прочих путаных его слов я поняла, что он был бы не против использовать в своих интересах мои связи в литературном мире. И еще спросил, может ли показывать издателям «Кембервильские лимерики».
- Как знаешь.
- Но, это наше общее. Я обязан узнать твое мнение. Ведь это как бы наш с тобой ребенок.
Сидя напротив и пристально рассматривая его, я пыталась представить себе, как он превращается в осла. Но девочка с кудряшками надо лбом и ямочками на щеках продолжала стоять у меня перед глазами.
Гийом по-прежнему был моим любимым мужчиной. Жалким, подлым, слабым, но любимым.
- Ты отец. Делай, что хочешь.
Прошло пять минут. Они могли бы вместить много слов, но мы их промолчали. Он взял свои вещи, собрал засохшие крошки от торта в коробочку с надписью «Свобода» и ушел.
В доме все начало выходить из строя. Кассета со «Свинопаской и потаскуном» намертво застряла в видеомагнитофоне. Стереосистема не могла доиграть до конца ни одну оперу – останавливалась, застревала, думала чуть- чуть и перематывала все к началу, на увертюру.
В ванной перегорела лампа.
На несколько дней отключили газ.
Файл с «Пафнутянским эпизодом», который я писала, чтобы не сойти с ума, то и дело закрывался, сообщая мне, что «произошла фатальная ошибка». Желаю ли я восстановить документ? Раз за разом я покорно нажимала «да».
Чего я ищу, Гийом? Какой истины, кроме общепринятой? Что я пытаюсь понять, кроме того, что давным-давно известно? Два года подряд психоаналитик за мои же деньги повторял мне, что справедливости не существует, а счастье в последний раз видели в 1326 году до нашей эры. И что же? Зачем я, безумная, снова ищу его? Зачем создаю себе дополнительные трудности, пытаясь выразить свое горе? Пытаясь написать то, чего ни одна женщина еще не писала до меня? И это еще что! Зачем я пытаюсь втиснуть в эти строки все то, что вертится вокруг?
Ради тебя, Гийом. Ради того, чтобы ты не боялся делать то же самое. Я, как та ромеянка, что пронзила кинжалом собственную грудь перед лицом приговоренного к смерти мужа: «Пет, не больно». И если ты любил меня литературной любовью, то пиши, пиши, черт тебя побери!
Я любила тебя по-другому. Той любовью, которой никто не принимает от меня. Потому что я слишком сильная, слишком красивая, слишком талантливая? Потому что я – не Марфа? Потому что никто не верит, что ради любви я пойду в рабство? Что откажусь ради нее от всего своего царства?
Я пишу и ненавижу каждое написанное мною слово. Потому что без них меня как будто не существует. Без них – меня не за что любить. Я – пустое место.
Я начинаю уничтожать себя. Пью в одиночестве и курю одну сигарету за другой. Я продолжаю говорить с тобой в то время, как ты предаешь меня, утешаешь и ласкаешь Марфу, обещаешь ей никогда больше не встречаться со мной. Я думаю о том, что ты больше не в Кембервиле, что ты здесь, в Москалии, совсем рядом со мной. Что я могу сесть в машину и через двадцать минут оказаться возле твоей двери. Но зачем? Чтобы услышать радостный смех Марфы? Шум передвигаемой мебели? Счастливые хлопоты молодой семьи? О, нет, я и так знаю, что я – грех, прах, пыль этого мира. Что любой переступит через меня, что ни одно сердце не содрогнется от сочувствия ко мне. «Ну, пойми же, Марфа – его жена!» Да, да, я знаю, я давно знаю, чем одна женщина возвышенно отличается от другой - штампом в паспорте.
Редкие звонки призывают меня к встречам с другими людьми. Я езжу на какие-то вечеринки.
Одна из них давалась по поводу завершения съемок. Все мы были довольны отснятым материалом процентов на восемьдесят. Это очень много. В истории кинематографа такой процент удовлетворенности встречается редко.
Исполнительный продюсер привел с собой какого-то носатого дядечку в очках.
- Вот, Ритуля, познакомься. Это Альбер Портосович. Известный казановист.
Мне захотелось закрыть лицо руками и заплакать.
- Так это вы написали сценарий?
- Mea culpa.
Он был очень любезен. Мы выпили водки. Я сказала:
- Сейчас я задам вам очень странный вопрос. Но мне действительно важно получить экспертное мнение. Как вам кажется, Казанова мог быть пафнутянином?
Кустистые брови эксперта удивленно поползли вверх. Он снял очки и начал сосредоточенно протирать их носовым платком.
- Вопрос действительно очень странный. Не думаю, чтобы он когда-либо поднимался в казановистике.
- Тем не менее. Это кажется вам возможным?
- Подождите, дайте мне подумать. Ваш вопрос так некорректен, что и ответ, вы уж извините меня, будет парадоксальным. Скажем так. Нет никаких оснований полагать, что в его жилах текла пафнутянская кровь. Но точно так же невозможно с полной уверенностью утверждать обратное. Пафнутяне всегда жили в Венеции, и даже если мы пойдем по самому легкому пути… Вы ведь наверняка знаете, что Гаэтано, как отец, под большим сомнением у целого ряда исследователей, а Микеле Гримани, вероятно, тоже был всего лишь любовником матери, а не отцом нашего героя. В противном случае он дал бы ему подобающее воспитание… Хм. Принимая во внимание легкий нрав Дзанетты… И то, что Сан-Ладзаро недалеко от Джудекки… В общем, знаете что, Рита? Вы меня озадачили. Гипотеза безумная, но, возможно, ей стоит уделить внимание. Вам-то как это в голову пришло?
- «Чтобы рассказать об этом, мне понадобиться три часа».
Альбер улыбнулся, немедленно узнав цитату.
- Что ж, не буду просить вас объяснить в двух словах.
- Спасибо.
За соседним столиком актриса, сыгравшая главную героиню, громко говорила о том, как в детстве мечтала стать археологом для того, чтобы спускаться в древние гробницы и находить там всякие любопытные артефакты. Но потом поняла, что слишком боится темноты, и решила поступать в театральный.
Гримерша самозабвенно танцевала сама с собой на пустой эстраде, пока не оказалась вовлеченной в буйный круг ассистентов оператора. Они плясали хаванагилу.
Исполнитель Главной Роли о чем-то сосредоточенно беседовал с группой носатых мужчин в черных костюмах, издали похожих на грачей.
- Кто это? – спросила я Зорастра.
- «Дежавю», - ответил он. – Прокатчики нашего фильма.
- Скажи мне, Зора, у меня галлюцинации, или они все пафнутяне?
- Вообще-то «Дежавю» - пафнутская контора, - ответил он и выпил водки.
- Мой пафнут меня бросил, - сказала я.
Он от всего сердца тяжело вздохнул.
- Ритка… Опять ты за свое?
- Плевать! Зато мы сняли кино. В конце концов, кино – это единственное, что после нас останется.
- Ну, не только. Еще остаются тексты.
- Тексты, дорогой мой, имеются. «Кембервильские лимерики». Пятьдесят восемь страниц. Дам почитать, если хочешь. Все, что осталось от нас с Гийомом. Еще мы хотели ребенка, но у нас ничего не получилось.
Зорастр смотрит на меня с сочувствием. Глаза его становятся грустными.
- Ну, что ж, Ритка, будем жить дальше как-то. Что же делать-то?
- Ты знаешь, я, кажется, потеряла браслет. Тот, который купила в Кембервиле.
- Давай поищем, может, валяется где-то?
- Плевать! Я тебя люблю, спасибо тебе. Знаешь, как я тебя люблю? Ужасно.
- Я тоже тебя люблю. Ты же знаешь.
Пошатываясь, я добрела до выхода из ресторана и остановила такси. На другом конце города меня ожидали коллеги по перу.
- О, кто пришел!
Они все уже тоже были хмельные и повеселевшие. Один известный сценарист оказал мне честь – усадил рядом с собой и положил руку на спинку моего стула.
- Слушай, это по твоему сценарию сейчас про Казанову сняли? Я много слышал. Молодец, поздравляю. Чего тебе налить? Водки? Кстати, хочешь сюжет подарю? Военные учения возле психиатрической клиники. Психи решают, что настала третья мировая, и держат оборону. Типа не знают, что Империя рухнула… Как тебе? Берешься? Сам писать не буду.
- Да ну тебя с твоим сюжетом… Давай-ка я лучше поцелую тебя. И ножку свою белую на тебя положу. У тебя, кажется, «Ника» есть? Вот я ее сейчас из тебя и высосу. Больше мне от жизни все равно ждать нечего.
- Ох… Целоваться умеешь? Слушай, а как ты вообще… ну это…
- Пишу?
- Ну да.
- А меня не любит никто. Вот и пишу, чтоб не сдохнуть.
- Давай я тебя любить буду.
- Спасибо. Не надо. Я сейчас мертвая совсем. Чувствуешь, как я в ад спускаюсь?
- У тебя сережки красивые…
- Возьми. Это тебе, на память.
- Стой! Вот телефон мой, запиши. Мало ли что.
- Мерси. Адье!
Третья вечеринка – у моего литературного покровителя. Бывшего любовника. Люди за столом по большей части бездарные, но очень серьезные.
- Ох, Ритка, ну почему не хочешь быть патриотической писательницей? Тебе бы пошло. Косу вокруг головы – и готово!
- Я вот сейчас замыслил повесть. Про бандита, который воцерковляется…
- Сильно. Сейчас нам положительные герои нужны. Простые одрусские парни...
- М-да... Если еще три года не писать об Одруси, будет поздно. Вот вы, Риточка, о чем обычно пишете?
- Обычно? Налейте мне водки сначала. Обычно я пишу о материализации духов великих любовников прошлого. О безнадежных любовных треугольниках. Об убийствах на почве страсти. О романах, написанных на трупах жертв. Об отношениях безумцев с их галлюцинациями…
- Вот нет бы, вам написать что-нибудь такое, знаете, патриотическое?
-А патриотизм меня не вдохновляют. Уж извините. «Последнее
прибежище негодяев...» Слыхали когда-нибудь?
Люди за столом, один за другим, начинают отсаживаться от меня подальше.
- Господи! – говорю я громко, чтобы они обратили на меня внимание. – Господи, да как же вы не понимаете, что распад государств и исчезновение этносов – совершенно нормальный процесс? Представьте себе древних римлян, сокрушающихся о распаде Рима, прикидывающих, что бы такое сделать, как бы замедлить… Вам не смешно? Оратора представьте какого-нибудь, на латыни вещающего: «Патрицианки! Будьте бдительны. Рожайте побольше чистокровных римлян!» Патрицианки сидят, позевывают. Половина уже тайно крестилась. Но ведь это же то же самое!
Один из гостей, длиннобородый и голубоглазый, сильно пошатываясь из стороны в сторону, поднимается из-за стола с в край налитой рюмкой водки. Говорит с вызовом, глядя в мою сторону:
- А я вот лично сожалею и о распаде Римской империи.
Он выпивает залпом, а я хохочу:
- Браво! Браво!
Мой давний знакомец, пятилетний сын бывшего любовника вертится вокруг меня, льнет. Слышу, как он шепчет на ухо своей маме: «А можно мы эту тетю вместе с нами жить возьмем?» Мама что-то отвечает ему тоже на ушко. Очевидно, объясняет, почему нельзя. Сам бывший любовник тревожно смотрит в нашу сторону.
Длиннобородый, еще сильнее качаясь, провожает меня в прихожей.
- Знаете, Риточка, мне кажется, вы небезнадежны. Из вас еще можно сделать человека. Приходите к нам на евангельские чтения, а? Вы крещеная?
- Нет.
- И неважно. Господь всех любит. Вот молитва хорошая, возьмите.
- Оставьте себе. Вам нужнее.
- Ну, как знаете. Ой, у вас цепочка расстегнулась. Кулончик упал.
Он шарит руками по полу, чуть не падая.
- Встаньте. Черт с ним. Потом.
И снова улица, ночь, и снова машина тормозит возле меня. Я пристально вглядываюсь в лицо водителя.
- Вы откуда?
- Вы имеете в виду, где родина моя? Пафнутяния.
- Я так и думала.
- Почему?
- Не знаю. Интуиция. Я любила одного пафнутянина. Гийома. А он меня бросил.
Водитель некоторое время молчит. Потом говорит с неподражаемой интонацией:
- Вы меня извините, пожалуйста. Я вам сейчас одну умную вещь скажу, только вы не обижайтесь. Не надо думать, что у нас в Пафнутянии все - такие плохие люди, как ваш Гийом.
- Я и не думаю. Простите меня, я такая пьяная. Весь вечер пью.
- Зачем?
- Вчера съемки закончились. Фильма по моему сценарию.
- Так вы – знаменитая? Скажите, как вас зовут.
- Я еще не знаменитая. Зовут меня Рита. И вы не думайте, что я всегда такая пьяная и безумная. Это просто потому, что Гийом меня больше не любит. Меня вообще не любит никто.
- Такую красивую женщину разве можно, чтоб никто не любил?
- Любят, конечно, иногда. Жениться не хотят. Говорят, плохая. Не рабыня, говорят. А я, знаете, как готовлю? О, вы не знаете…
Он опять помолчал чуть-чуть.
- Рита!... Хотите, я на вас женюсь?
- Как же вы на мне женитесь? У вас вон кольцо обручальное.
- Заметили, да? Кольцо я просто так ношу, для приличия. На самом деле я с женой уже полгода не живу.
- Это ничего. Гийом тоже три месяца не жил. Все у вас еще наладится.
- Напрасно так думаете. Да, я вам имя свое не сказал. Меня Арамис зовут. Знаете, почему?
- Потому, что ваш папа любил «Трех мушкетеров».
- Не папа. Дедушка! Рита, послушайте, вы позвоните мне? Давайте загород поедем, на шашлыки. Ничего такого, просто отдохнем.
- Арамис, у меня, кажется, кончились деньги.
- Это ничего.
- Вот, возьмите кольцо. Жене своей подарите.
- Что вы, не надо.
- Берите, берите. Оно хорошее, золотое. Мне когда-то один ленид дарил. Тоже говорил, что любит.
- Рита! Подождите! Зачем так уходите?
- Прощайте, Арамис. Будьте счастливы.
***
Арман… Арман… Я не имею права… Прости, что звоню в такой час, но, мне кажется, что завтра я умру. Повесь трубку, если не хочешь разговаривать. Ты не в сумасшедшем доме? Не хотелось бы тебя отвлекать. Просто, мне кажется, если бы я увидела тебя сейчас, может быть, я бы не умерла. Ад, Аид отпустил бы меня… Здесь все почему-то сожалеют о распаде Империи… Ты тоже? Что мне их империя, когда я не беременна? Они не понимают, идиоты, не понимают, что гены должны мешаться из-за страсти, что только так мироздание движется вперед. От женщины к женщине, от ребенка к ребенку… Это не я придумала, это один ленидский писатель написал. А, когда он умер, ты знаешь, ни один порт в Ленидии не осмеливался принять корабль с его гробом. Его даже отлучили от церкви. Правда, сегодня он - национальная гордость. Я знаю, ты не понимаешь меня. Извини. Прости. Пока.
«Сожалеешь ли ты о распаде Империи?» Гийом, ты задал мне этот вопрос во время первой же нашей встречи. И я сказала – нет, не сожалею. Ни капли. Моя собственная жизнь началась именно с ее распада. Если бы этого не случилось, я должна была бы погибнуть. Я даже рассказала тебе о двух моих случайных встречах с виновником ее распада, о том, как он приезжал ко мне на работу, чтобы дать кому-то интервью, как меня попросили приготовить для него чай с молоком, и я пошла, сама пошла на кухню, побоялась передоверить это ассистентке. И это был лучший чай, который я заваривала для кого-либо в этой жизни, потому что только так могла отплатить человеку, подарившему мне свободу.
Потом он стоял в коридоре, окруженный нами, и давал еще одно незапланированное интервью нашей коллеге Бет, и в этот момент принесли пиццу. Я открыла дверь, впустила гонца внутрь и шепотом попросила обождать. Увидев прямо перед собой знакомое лицо, услышав голос, негромко произносящий «Ну, Перекройку, как вы знаете, мы начАли у тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году…», несчастный пицценосец пошатнулся и чуть не упал в обморок. А потом спросил меня: «А можно я тоже послушаю, что он говорит?» «Можно, - по-царски разрешила я. – Только близко не подходите».
Еще я рассказывала тебе, как летела в Ленидию, к своему лениду, и оказалась на одном борту с Ним, потому что был какой-то праздник, и Ленидские авиалинии бастовали. Они всегда бастуют по праздникам. За мной страшно волочилось одно из сопровождающих лиц и в качестве ценного подарка предложило «показать мне царицу». То есть, препроводить меня в салон первого класса, где Разрушитель Империи о чем-то негромко переговаривался со Своей Женой, которую так ненавидели при жизни и так полюбили после смерти.
- Вы были у нас в прошлом году, - сказала я Разрушителю. – Помните?
- Конечно, помню, - ответил он. Хотя, не помнил.
- У вас такая нежная, белая кожа, - сказала мне Его Жена, дотрагиваясь до моей руки. – Вам надо быть очень осторожной на солнце.
Как она была права!
Ты потом говорил: да, конечно, Империя была обречена, но стоило ли разрушать ее ТАК? Распад обрек на нищету и голод миллионы людей, перекрыл все их пути в этой жизни, лишил их всяческих надежд.
Почти то же самое говорили мне лениды, чьи города вдруг оказались заполнены выходцами из Бутулиса, Бульбулиса и твоей родной Карапнафказии. Они не умирали от голода, но мир их пошатнулся. Едва узнав, что я сносно говорю по-ленидски, аборигены обрушивали на меня шквал упреков. Из-за вас, говорили они, мы теперь боимся выйти на улицу, а раньше мы вовсе не запирали двери наших домов. По вашей вине мужья наши не вылезают из ночных клубов, околдованные вашими белокожими лебедушками-блядями, а раньше у нас были самые крепкие семьи. А одного торговца мехов вообще убили вместе с сыном на складе сырья. Заталкивали им мех в рот, пока они не задохнулись. Представляешь себе, ужас какой? За что? Зачем?
Это были не одрусяне, пыталась поначалу оправдываться я. Все равно, говорили аборигены. Разве все они не ваши вассалы? Не ваши младшие братья? Отчего вы больше не держите их в узде? Почему ваши надсмотрщики больше не сторожат их? Тюрьмы ваши и лагеря не пустуют ли? Палачи ваши не сидят ли без работы?
Я пыталась, пыталась поначалу изображать из себя уцелевшего римского интеллигента, эдакого сосланного на окраину Империи Цицерона. Я часами старалась объяснить. Но все разбивалось о простую человеческую логику: мы жили так хорошо, а теперь стали жить хуже. По вашей вине.
И однажды я не выдержала. На автобусной остановке отошла в сторону от своих оппонентов, провела между собою и ими дуэльную черту и громко, как это положено в Ленидии, на всю округу, закричала не на самом плохом ленидском:
«Значит, нам – вечно жить в снегах, плодя новых жертв и палачей, для того, чтобы вы могли не запирать двери ваших домов? Неужели вы не понимаете, что так не могло продолжаться вечно? Посмотрите в глаза этим бандитам, что пришли отобрать часть вашего моря и солнца. Взгляните на этих бедных девочек из Бульбулиса, которых вы загнали в публичные дома и с удовольствием потрахиваете по выходным. Увидьте, как они голодны по хлебу вашему, по сыру и оливкам, по темным глазам ваших мужчин. Несть ни эллина, ни иудея, вы, христиане, должны бы знать это».
Толпа отступила от меня. Никто не нашелся, что ответить. Тут же подошел и автобус.
Но я стала умнее. После этого случая в ответ на вопрос, откуда я так хорошо знаю ленидский, я отвечала, что ленидкой была моя прабабушка. И меня сразу же ласкали, сразу же принимали в «семью».
Не только там, но и здесь меня не хотели без «семьи», так же, как теперь не хотят без текстов. Ими я создала и навязала семьям свой собственный мир, и глупо было бы не считать это победой. И все же я знала, смирилась с тем, что простая радость – не для меня, что удержать, сохранить ее – невозможно.
Все, все готова была отдать, держала счастье на раскрытой ладони, ничего не удерживала, даже сладкого Армана всякий раз отпускала от себя как навсегда. Ты сказал – удержи, сожми кулак, сожми, сожми, я только и желаю того… Зачем? Не игры хотел, веселой, легкой, моцартианской. Нет, игры хотел мрачной, жестокой, с кровью, с жизнью оборвавшейся. Вырвала, вытащила из тебя эти слова: «Потому, что ненавижу вас, женщин, особенно – одрусянок, особенно – блондинок».
Ненавидишь меня за то, что маленькое твое благополучие распалось? За то, что началась Перекройка и рухнула Империя, разрушив твои планы? За то, что не стал министром, за то, что пришлось ехать на чужбину, пахать, лепить себя самого из себя, а не из заслуг и былой славы Рода? Хоть и сам признавался – не смог бы там, тогда жить, как все, даже если б не случилась Перекройка – а все-таки кажется тебе, что не додали, не дополучил своего, обещанного. Царем рожали, наследником, повелителем. Специально рожали тебя, нарочно, от женщины хорошей, выбранной, отборной. И теперь ты спрашиваешь: Зачем? Кто просил? Для чего выбросили меня в этот мир, если царства нет, если нет наследства? Если рухнула Империя, в которой предки мои имели свой надел, а потом пришли к нам и сказали: «А теперь, кто во что горазд. Теперь – каждый за себя».
Сочувствую тебе. Пытаюсь понять сердцем своим все еще любящим. Всегда хотела, мечтала, чтобы пришли ко мне мои предки, хотя бы и из преисподней, и сказали: «Мы хотели тебя. Ты – наша гордость. Ты – наша девочка любимая. Мы с тобой. Живи. Мы сзади стоим». Но нет. Меня действительно выбросили в эту жизнь. Не хотели меня предки. И никто меня не хотел. Свой трон захватывала сама. Противозаконно. Яростно.
И не было у нас нежных матерей, лелеемых, охраняемых от мира. Не было девочек, к которым нельзя прикоснуться без того, чтобы жениться. Не было сыновей, заласканных семьями. Генеалогического древа не было. Памяти не было. Семейных преданий – и тех!
Бегали мы по двору, упущенные по случайности умелым абортмахером, с ключами от квартир на шеях. У мальчиков – шарфы сзади завязаны, у девочек – спереди. С детского сада повелось. Воспитательницы приучили. Чтоб легче было нас по половому признаку различать. Ведь воспитание-то было разное. Кого к смерти по первому зову империи готовили, кого к смерти медленной, через боль постоянную и кровь. Много нас ордусян, несколько миллионов потерять? Легко. Глянь, сколько мы сами себя наистребляли, а все равно до фига нас и больше остается. Когда уже совсем мы с лица земли исчезнем, чтоб не мучаться больше?
Отчаяние меня берет. Глухое. Злобное. Да что мне твой геноцид? Да что мне геноцид хазарейский? У нас и по этой части побольше наберется. Три раза за этот век. А некоторые говорят, что и четыре и пять. Сами себя истребляли, так что? И в нашем старом фотографическом альбоме пустые страницы зияют. Там родные люди, расстрелянные предатели, враги народа. Кто такие? Похожа ли я на них? Не узнаю уже никогда.
Ты сказал бы сейчас снисходительно: «Да. Это я уже слышал». Как тогда ночью, у меня на кухне. Кричал, соседей будил. Почему распалась Империя? Кто разбил мою любимую игрушку? Тебя, одрусскую женщину, наложницу мою по праву, не жалко мне ни капли. Такая судьба твоя. А вот я - почему не царь? Объясни мне, коли такая умная.
Хозяин мой, муж мой, где ты? Ты растворился, распался на кровь, затерялся между мирами. Прадеда твоего убили, деда расстреляли, бабушку били ногами в живот и выкинула она твоего отца. Кто они были? Какой расы? Какой веры? Неведомо. Но он не родился, не вырос, не женился, не родил мне жениха…
Вот поэтому я и наложница твоя, Гийом. Но меня много. Знаешь, как много меня? Хватает на любовь к тебе.
Моя свобода больше твоей. Нельзя меня уничтожить, дурачок, понимаешь, нельзя! Заползу в свой уголок, залижу свои раны, оставленные твоими зубами, поскулю чуть-чуть, но, обновленная, выйду обратно на свет.
Скажу: «Нет, жалоб не имею. К существующему положению вещей у меня у самой много претензий. И жаль мне, искренне жаль, разрухи вашей и распада. Могу ли сделать что-то? Скажи мне, сделаю. Вы добры к нам были, конечно. Вы лучшую комнату нам, гостям, отдавали. Вы женщин наших измученных ласкали немножко, а на некоторых даже женились по доброте душевной. Мы в вашем санатории отдыхали, так спасибо вам. Большое, человеческое».
Вот и я отдохнула с тобой. Мир ограничился на время твоими руками. Когда спала в них, казалось, не придут больше мои демоны. Спряталась я в твоей любви. И вот этого вот нельзя было. Нельзя было говорить «любимая», «родная», «никогда не расстанемся», «ребенка хочу от тебя», «все равно всегда будем вместе».
Ну, да что с тебя взять, маленький капризный принц? Живи дальше, борись, мсти. Меня все равно много. Ненависть твоя колет иголочкой мне пятку. Противно, но вытерпеть можно. Как будто комар присосался.
Нет. Не то. Все не то, как говорят персонажи Толстоевского. Это – не вся правда, только часть ее, а следовательно – ложь. Если бы взял меня, если бы меня выбрал, не Марфу, любила бы тебя, предалась бы тебе по гроб, как только мы, одрусянки умеем. И твой народ стал бы моим народом, твой Бог – моим Богом. Ребенка твоего любила бы…
Девочка моя, доченька моя любимая, моя пери, почему, почему ты не пришла? Я бы не рыдала так о твоем отце, ненависть к нему не сжигала бы так мою душу, если бы ты уже была во мне...
В глазах у меня темнеет, меня тошнит и рвет в раковину, долгими минутами. Годами. Веками. То, что до нашей эры, идет уже легче, чем то, что после. Тело мое сотрясает жар. Древнее, палящее пекло…
«Не будите меня. Я не хочу смотреть на город, который сегодня разрушу».
Проснись, царица, проснись! Видишь, время любви снова кончилось, это война. И пути назад нет. Не плачь по тому, чего никогда не будет. Веди в бой своих демонов. Посмотри на их парадные доспехи, блистающие в лунном свете, услышь далекий гул – это бряцают они оружием своим. Они томятся в нетерпении, они единственные никогда тебе не изменят. Имя им – легион.
Только твоего повеления они ждут, чтобы выступить. Твоего знака. Мановения твоей руки. И где остановится она, там и будет граница мира. Так сделай же то, о чем он говорил! Высоси и выплюнь! Не дозволяй обвинять себя без оснований!
И рука моя, сжимающая стакан с вином, медленно поднимается вверх...
- Будь ты проклят! Будь проклят ты, соблазнивший меня, ты, совративший меня любовью, Пафнутянией, дочкой! Пусть же никогда не разродится твоя жена, даже если понесет, пусть ничего ты больше никогда не напишешь, ни строчки, ни буквы!
Ведь семя и слово – одно и то же...
Ты говорил мне: «Ты ведь понимаешь, что будешь в моем новом романе?» А иногда присылал и-мейл: «Напиши мне хоть что-нибудь, не обязательно, рассказ, все что угодно. Просто дай мне материал!»
Нет, не буду я материалом для твоего романа. Ты будешь – для моего.
Не я буду в твоей коллекции, но ты – в моей.
Не ты напишешь своей кровью на моей коже ,– я напишу.
Сейчас я высосу и выплюну твою сперму. Смотри! Смотри, как далеко летит. Смотри, как красиво, я ее выплюнула. Как та девушка в порнографическом фильме, который мы смотрели, на стеклянный столик ( камера снизу), пока Рокко держал ее за волосы и бормотал « I love you, I love you, I love you…»
Смотри, любимый, смотри, как красиво. Молочный опал, мутноватый «Бейлис». Пальчики кружат по стеклу, размазывают, чертят узоры этим волшебным, быстро засыхающим. Вглядись, пока свежо – все в них.
Земной шарик с крошечными Москалией и Кембервиллем, театры и сцены, вон мы сидим в ленидском ресторане, а вон мы – на траве, в парке, и мальчик проезжает мимо на велосипеде; приглядись, вон яблоки в твоем саду, травинки, вынутые из твоих-моих волос, капельки твоей слюны у меня на губах… Крупный план. Теперь снова общий – вон Арман читает свой монолог, и у ног его сидит побежденная царица амазонок, и Пек гасит свой светильник, и льется вода с небес, а там, на облаках пафнутский дедушка насвистывает «Травиату» и треплет по головке нашу с тобой неродившуюся дочку...
Звонок в дверь.
Арман входит стремительно, сбрасывает пальто, садится рядом со мной на кухне:
- Все. Все. Я здесь. Никто больше не умирает. Ты меня слышишь?
Я поднимаю на него заплаканные глаза.
- Господи, как хорошо, что ты приехал! Спасибо тебе. Мне уже легче. Мне уже хорошо, оттого, что ты здесь.
- Не плачь. Все, что твое, останется с тобой. А если ты хочешь ребенка, то тебе надо перестать пить и курить. Что это играет у тебя? «Травиата»? Дедушка пел ее наизусть…
Дедушка… Там, на небесах, где несть ни эллина, ни иудея, вы знаете главную причину, по которой я вела Гийома в Веселые сады. Чтобы отрезать воспоминание о вашем внуке, чтобы не впасть в любовь к нему…
- Арман, ты знаешь… Сейчас запускается фильм… Про Семирамиду и этого вашего царя, которого она любила… Его потом еще собаки лизали, после того, как она его убила. У них бюджет десять миллионов долларов.
- Вряд ли они меня позовут.
- Но ты должен быть в этом проекте! Гийом знаком с режиссером. Я бы даже помирилась с ним ради того, чтобы ты туда попал.
- Не надо. Не смей. Я, как-нибудь, сам.
- Ты должен там быть! Это - твое.
- Перестань, мы не обо мне сейчас говорим.
- Ты такой красивый! Боже мой, какой же ты красивый! Не трогай меня, не прикасайся ко мне, Арман. Я не запятнаю твоей жизни, я не вовлеку тебя в свой омут. Я просто хочу, чтобы ты жил.
- А с чего ты взяла, что я могу умереть? Рита, тебе плохо. Ты ненавидишь весь мир сейчас. Ты хочешь убить кого-то, ведь так?
- Помнишь, мы говорили? Все истории уже давно рассказаны... Но все они здесь, вокруг нас.
Мой мобильный телефон издал тревожный залп. Первые звуки арии тореодора из оперы «Кармен».
- Выключи его, - говорит Арман.
Я выключаю.
- Понимаешь, ты тянешь за одну буковку, а рушится все, до конца. И ничего не изменить, как было, так будет и в этот раз...
- Нет! Нет! Это правда, но не вся. Всегда можно сыграть по-другому. Даже если слова одни и те же.
- Да… Может быть… Ты же актер!
- Ты всегда меня за это любила.
- Не только за это.
- Что ты хочешь сейчас? Скажи, я тебе сыграю.
- Господи, почему ты такой? Зачем ты приезжаешь? Что я для тебя? Что я тебе в твоей молодой, веселой жизни? Я не понимаю.
Его бездонные зеленые глаза приближаются ко мне. Он кладет руку на мою шею и легко целует меня в губы.
- Тебе не обязательно это понимать.
***
На следующий день ей позвонили. Строгий мужской голос назвал ее по имени-отчеству, ультимативно пригласил явиться к нему, и назвал адрес.
- А если я не приеду? – спросила она.
Последовал тяжелый вздох.
- Тогда придется вас доставить.
Его интонация не оставляла сомнений. Ослушаться было себе дороже.
Она терялась в догадках. Генетический ужас зашевелился в ней, как и всегда, когда приходилось иметь дело с представителями власти.
Следователь оказался очень толстым, похожим на того мента, что снимался в пафнутянском эпизоде. Ей приходилось постоянно напоминать себе, что перед нею не актер.
Смерив ее долгим взглядом, в котором в равной мере смешались презрение, сочувствие и похоть, он спросил, прокашлявшись:
- Маргарита Валентиновна, знаком вам Гийом Сен-Трентиньян?
- Знаком, - ответила она.
- В каких отношениях вы с ним состояли?
«Во всех, - захотелось крикнуть ей. – Лучше не лезьте в то, чего никогда не поймете».
Вслух же она сказала:
- Он что-нибудь натворил?
- Маргарита Валентиновна, гражданин Сен-Трентиньян был убит сегодня ночью. Мы выясняем обстоятельства. Заведено уголовное дело. Судя по показаниям, снятым с его мобильника, вам он звонил буквально каждые полчаса. В том числе, и за пять минут до собственной смерти.
Здесь можно было бы написать, как это принято в любовных романах, что ее охватил ужас, что несколько мгновений она сидела неподвижно, осознавая сказанное им, что тысячи мыслей проносились в ее голове, что ей захотелось отмотать события назад, как пленку на монтажном столе, чтобы навсегда забыть только что услышанное: «Убит. Убит». Беда только в том, что на самом деле совершенно неизвестно, что она думала и чувствовала в тот момент. Сохраняя внешнее спокойствие, она слушала следователя, а он также без всяких эмоций сообщал ей о двух ножевых ранениях и о многочисленных ударах, нанесенных тупым предметом.
- При убитом обнаружено два паспорта. Пафнутянский и Кембервильский. Во втором нет одрусской визы. Регистрации тоже нет. Сами понимаете, Маргарита Валентиновна, дело темное. Порядочной женщине ни к чему в этом мараться. Так что, лучше расскажите сразу все, что знаете.
Она с трудом отделяла факты от всего остального, поэтому говорила медленно:
- Мы познакомились три месяца назад. У нас был роман. Он занимался какими-то миротворческими делами и писал книжки. Под псевдонимом. Сначала я ездила к нему в Кембервиль, потом он сменил работу и переехал сюда. Неделю назад он решил бросить меня, чтобы остаться со своей женой.
- Получается, у вас был мотив.
Она промолчала.
- Да пошутил я, не волнуйтесь. Вас мы не подозреваем. Скорее всего, это молодые ребята какие-нибудь. Националисты там, скинхеды… Не первый случай. У нас же теперь, Маргарита Валентиновна, не столица великой империи, а проходной двор. Приезжают все, кому не лень, живут тут, делишки свои обделывают, а молодежь шляется, покинутая, неустроенная, государству на нее наплевать, отсюда и протест. В городе бардак. Куда мэр смотрит? Вчера выехали по вызову, так на месте преступления полно собак.
- Каких собак? – глухо спросила она.
- Странных каких-то. Издали вроде на карапнафказских овчарок похожи. Стоят, в труп мордами тычутся. Охренели, наверное, с голодухи. Мы ближе подошли, а они злые. Скалятся, рычат. Пришлось живодеров вызывать.
- Их поймали?
- Кого? Преступников? Нет еще. Но будем искать.
Она знала, что никого искать не будут.
- Собак.
- Ах, собак! Одну только. Она почему-то сдохла сразу. А остальные убежали.
И здесь следователь сделал ей еще одно предложение, от которого нельзя было отказаться. Надо сказать, что тут она действительно утратила контроль над собой и начала сопротивляться и говорить о том, что не желает заниматься чужими обязанностями и отнимать хлеб у законной жены. Говорила она это с таким страхом и отчаянием, что цинизм ее слов оказался погребен под эмоциями.
А следователь в этот момент очень ясно почувствовал, как она любила убитого, и от этого впал в мелочность, ревность и великоодрусский шовинизм. Он еще сильнее принялся настаивать на своем, с улыбочкой сообщив ей, что Марфы в городе нет, что она уехала по делам и связаться с нею еще не удалось.
И, пока они спускались куда-то вниз на лифте, а потом долго шли по холодному коридору, она была уже почти побеждена, почти выла, как простая одрусская баба, и с отчаянием думала о том, что почему-то всегда знала - однажды ей придется кого-то опознавать.
Потом какие-то прокуренные мужики в грязных белых халатах откинули простыню с одного из тел, и следователь ласково попросил: «Смотрите внимательно. Это он?»
«Нет», - ответила она.
Тут вокруг нее образовалась какая-то суета. Следователь и мужики вдруг быстро заговорили между собой, заругались, принялись сличать номера в толстой красной книжке с бирками на ногах у покойников. Еще несколько простыней было откинуто, и под всеми ними обнаружились мертвые карапнафказцы, но ни один из них не был Гийомом. Еле держась на ногах, она заставила себя заглянуть в остекленевшие глаза каждого из них. Голос следователя то и дело повторял где-то возле самого ее уха: «Посмотрите, не этот?»
Уже после того, как она, наконец, упала в обморок, выяснилось, что тело Сен-Трентиньяна куда-то делось. Был, конечно, скандал, но не большой. Ведь так уж повелось издревле на Одруси, что все время что-то куда-то девалось. Пропадало с концами. Важные люди, красивые женщины, дети всех возрастов, золотой запас страны и секретные архивы. А тут потерялся всего- навсего труп какого-то пафнутянина.
В надлежащий срок об этом недоразумении, само собой, проинформировали всех заинтересованных, в том числе и свидетельницу, приглашенную на опознание. Когда следователь, разведя руками, сообщил ей, что тела так и не нашли, она сразу успокоилась, очень странно улыбнулась, а, уходя, зачем-то сказала, что жизнь длинная, а вселенная вообще бесконечна.
Он понимал, что тут перед ним «большая любовь». Что женщина, конечно же, цепляется за это досадное обстоятельство с пропажей трупа, надеясь, что когда-нибудь, так или иначе, чертов этот пафнутянин вернется к ней.
Но он не мог знать того, что несколько дней назад безумная царица узнала, что все-таки беременна, и пожилой пафнутянский доктор, знаток женского нутра, пожимая плечами, объяснил ей, что первый ребенок часто «омывается кровью», хотя причина этого странного явления неизвестна в наши дни так же, как и тысячи лет назад.
Она медленно шла вперед к автобусной остановке и теперь точно знала, что через полгода неизбежно придет весна, и жизнь на земле снова возобновится.
Следователь увидел из окна, как вслед за ней на почтительном расстоянии следуют невесть откуда взявшиеся две карапнафказские овчарки.
А между небом и землей в тот самый момент, когда она выходила из здания на улицу, успокоенную наконец-то наступившим предзимним холодом, носился режиссер, жестокий безумец. Он утирал пот со лба и вздыхал удовлетворенно. Потому что, кажется, пафнутянский эпизод его гениального фильма подошел к концу, и он наконец-то мог сказать в мегафон: «Снято!»
И распустить статистов по могилам.*
_________________________________________
* «Мне нравится, - сказал Арман. – Только все это как-то очень грустно». «Извини, дорогой, - ответила я. – Сказку для самых маленьких я напишу в следующий раз»
