Мама была красавица районного масштаба. Даже начальник ЖЭКа Килькин — козел и сатрап в десятом поколении — краснел как деточка, когда встречал ее у подъезда. Очи черные, подведеные, «вавилон» на голове, павло-посадский платок накинут на плечи наиразвратнейшим образом... Эх, эх, если бы не партийная совесть и не супруга Ольга свет Станиславовна...
Мама хотела пойти в киноартистки, но дедушка столь убедительно выпучивал глаза и кричал «Только этого еще не хватало!», что ей пришлось поступить на тяжелое машиностроение.
Дедушка ликовал:
— Вот это я понимаю! Вот это — да, достойно. Выучишься, пойдешь на завод и встанешь на очередь на квартиру. А актерство это выкинь из головы! Не послушалась бы меня, пришлось бы тебе каждый день целоваться с каким-нибудь фигляром. А у него, небось, и насморк, и зубы не чищены со вчерашнего дня. Так что радуйся, что все хорошо обошлось.
Мама радовалась как могла. Пусть ее портрет не попал в коллекцию открыток «Актеры советского кино», зато ее фотографию регулярно тырили с заводской доски почета. Это тоже была своего рода популярность.
Производственные совещания, кульманы, стакан с ложечкой, «Календрь женщин» в оправе из макраме... Мама утешала себя тем, что квартиру ей действительно дали, да и с профкомовской путевкой на юг везло почти каждое лето. К тому же завод постоянно перевыполнял план и, в принципе, можно было гордиться еще и этим. Но маме не хотелось.
Единственной ее отрадой были конкурсы самодеятельности и концерты к большим датам: ух, как она зажигала, отплясывая цыганочку на 8 марта! У самого директора лысина вспотевала от восторга, что уж говорить о простых работягах.
Дочками — мной и Лелей — мама тоже гордилась, особенно когда нам удавалось хоть месяц продержаться без вызова родителей в школу. Мы маму очень любили и старались осчастливить ее всеми возможными способами: то блохастого пса домой приведем, то нарисуем ее портрет — масляными красками на входной двери — чтоб уж на века.
Папа наш был по профессии художник, и потому тоже всегда рисовал маму — в половине его работ угадывались ее небесные черты: особенно, когда он изображал женщин на плакатах из серии «Руки прочь от ... (Греции, Кубы, Никарагуа и т.п.)!». А еще он ходил разукрашивать морду Еремину, маминому давнему поклоннику, который какой уж год подряд угрожал ей повеситься от неразделенной любви.
Двадцать лет мама говорила в адрес родного завода «Чтоб ему пусто было!». Но боги, как всегда, слушали невнимательно, и сделали пусто не заводу, а его работникам: в 1992 году зарплату им выдали колесами от каких-то уборочных комбайнов. По колесу на восемь человек.
Мы с Лялей звали маму в Америку, но она не поехала: у нее там не было ни одного поклонника. А в Москве ее все еще обожали Килькин, Еремин, грузин Ваха из ресторана «Княжна Мэри» и еще одна таинственная личность, о которой мама предпочитала не распространяться.
— Я знаю, у него пять ларьков на вещевом рынке и почти новая иномарка, — жаловался нам папа по телефону. — Мать мне нарочно ничего не говорит, чтобы я ему фишку не начистил.
Родители давно разошлись, но по стародавней традиции папа почитал своим долгом следить за маминой нравственностью.
Мы с Лелей предложили купить ему восемь ларьков и новую машину, но папа гордо отказался. Торговлю он презирал и ездил исключительно на битой «трешке», требующей ремонта после каждых сто метров пробега. Это позволяло ему считать себя патриотом.
Мама же к тому времени окончательно поддалась тлетворному влиянию таинственного хахаля. Скопив пару тысяч присланных дочерьми долларов, она отправилась в Турцию бизнесменить.
Древний Стамбул встретил ее гомоном восточного базара, криками муэдзинов и треском скотча, которым российские челноки заматывали свои клетчатые баулы. Первый раз попав за границу, мама разрывалась между желанием пойти посмотреть Святую Софию и мечтой закупить партию приличных дубленок. София бесславно проиграла со счетом 15:0. Именно столько раз мама моталась на рынок в Лалели за новым товаром.
В Москве у нее завелись постоянные клиенты. В Стамбуле — знакомые турки, которые с удовольствием показывали моложавой и смешливой «Наташе» наиболее «рыбные» места. Папа смирился с новым увлечением супруги как мирятся с наличием железной дороги по соседству: поначалу бесит, а потом ничего — привыкаешь. Он даже нарисовал маме роскошную вывеску для ее нового мелкооптового магазина.
Папино творчество по достоинству оценил ресторатор Ваха:
— Слюшай, дарагой, сделай мне княжна Мэри! Но только чтоб настоящий княжна был, как в книжка: лицо — вот такой, попа — во-о-от такой. Красивый! — И Ваха мечтательно рисовал в воздухе нужные объемы.
Пять лет назад родители еще раз поженились.
— Принцев самой себе воспитывать надо, — говорила мама подругам. — Вот я своего в люди вывела, теперь на него любо-дорого посмотреть: галстук, ботиночки итальянские, своя дизайн-студия. Не жених, а персик.
Папа же по старой памяти отправлялся в гаражный кооператив пить пиво и добивать пересохшей воблой свою старую «трешку». Папины друганы доподлинно знали, кому его жена обязана своими магазинами.
— Без рекламы щас никуда, это ты правильно подметил, — вздыхал бывший сатрап Килькин и смотрел мутным глазом на этикетку на пивной бутылке (тоже, кстати говоря, папиной работы).
