Зарегистрировавшись на следующий рейс, я увидел в билете слово из пяти букв: PARIS. Оно обдало меня запахом кофе и корицы, подмигнуло рождественской елкой, улыбнулось горгульей… Слово PARIS обнадеживало, но, если говорить серьезно, никогда нельзя знать, как все обернется на самом деле.
В аэропорту, как всегда, яблоку некуда было упасть. Люди толпились в очередях, пытаясь изменить дату вылета и класс обслуживания. Девушки за стойками были предельно вежливы, дружелюбно улыбались и делали все, что было в их силах для облегчения участи пассажиров.
Та, что выдала мне мой новый билет со словом PARIS, сочувственно поинтересовалась, не хочу ли я отдохнуть, прежде, чем продолжить полет. Оказывается, я накопил достаточно призовых баллов для того, чтобы претендовать на одну ночь в их пятизвездочном отеле. Подумав пару минут, я отказался. Меня ждали незаконченные дела, и я полагал, что должен торопиться.
Девушка за стойкой укоризненно покачала головой и выдала мне посадочные документы, сообщив, что мой рейс вылетает через три часа.
Мой любимый бар располагался на втором этаже, между магазином «Duty Free», торговавшим, как водится, непонятными эссенциями по заоблачным ценам, и японским рестораном, в котором почему-то очень любили собираться люди в военной форме. Я ступил под его прохладную, влажную сень, и она мгновенно накрыла меня целиком, как свод древнего храма. А внутри уже конечно же сидела она - та, чей египетский профиль я тысячу раз чертил в блокноте, на полях газеты и даже на школьной промокашке.
- Мут! – крикнул я и помахал рукой.
На самом деле я выкрикнул что-то среднее между «Мут»* и «Мюс»**. Она вздрогнула и обернулась. Я заметил, что она снова поменяла прическу и тон помады. Одета с иголочки, белый костюм идеально облегает фигуру, дорогая сумка небрежно брошена на столик, возраст практически не определяется.
Ей было двадцать в тот момент, когда она услышала мой голос, и сорок – ровно через секунду, когда она меня узнала.
- Здравствуй, Мут, - повторил я, подойдя ближе.
- Здравствуйте, - пробормотала она.
Я никогда не понимал, что мешало ей говорить мне «ты». В конце концов, мы были знакомы уже целую вечность.
- Ты не возражаешь? – спросил я, опускаясь на стул напротив нее. – Мой самолет только через три часа. Давай поболтаем. Я сто лет тебя не видел.
- Да, да, конечно, - залепетала она, по-светски улыбаясь и поправляя свои черные, как смоль, волосы. – Боже мой, какой сюрприз... Как вы? Что с вами? Откуда вы? Куда?
На ее руке блестело единственное кольцо, но по размеру драгоценного камня я понял, что в этот раз Мут высоко поднялась.
- Я лечу из Москвы в Париж, - сказал я, и выложил на стол перед ней посадочный талон.
Я ожидал от нее такой же откровенности, но она явно не торопилась раскрывать свои карты.
- Париж? О, это замечательно… Хотя, там сейчас полно арабов. Что будет с Европой через двадцать лет? Я не представляю себе.
- Это не наше дело, - сказал я. – А куда ты направляешься?
Она нехотя притянула к себе лежащую на столе сумку и вытащила оттуда билет. Я открыл его и прочел: BUENOS AERES.
- Что ж, Мут. Это тоже неплохо.
- Не называйте меня «Мут», - вдруг взорвалась она. – Терпеть не могу этого имени.
- Это все твои дурацкие комплексы.
- Я просто прошу не называть меня так, окей?
- Хорошо, Мут, как тебе угодно. Как же мне называть тебя? Энни?
Она опять отрицательно замотала головой, и я вдруг заметил, насколько она уже пьяна.
- Называйте меня «М»***. Как в «Джеймсе Бонде».
- Что ты пьешь?
- Каипиринью.
- Что-что?
- Бразильский коктейль.
- Почему бразильский?
- Я ведь лечу в Бразилию. Буэнос Аэрес…
- Это в Аргентине, М.
Она засмеялась и разразилась матерной руладой на неизвестном мне языке. В этот момент в баре появилась растерянная молодая женщина с ребенком на руках. Ребенок громко плакал. Посетители повернулись в их сторону. Бармен быстро подбежал к ним, сунул малышу какую-то игрушку, посмотрел в билет, который мать свободной рукой прижимала к груди, и, взглянув на часы, пригласил их за свободный столик.
- Вот как! Значит, Аргентина… Я никогда там не была. Я была в Бразилии. Делала там пластическую операцию. В Бразилии великолепные хирурги. Вы знаете об этом? Ваша жена не летала туда оперироваться?
- Боюсь, я не достаточно богат, М. К тому же, моя последняя жена была младше меня на тридцать лет. Ей не требовались услуги пластических хирургов.
- Я понимаю… Понимаю… А вот мне – требовались.
- Ты расскажешь мне о своей последней жизни, М.?
- Зачем?
- Мне безумно интересно.
М. задумалась. Так же, как и мне, ей было трудно вспоминать. Через ее плечо я увидел, как бармен принес молодой матери чашку чаю и молоко для маленького. В аэропорту всегда было наготове детское питание.
- Кто-нибудь остался в Москве тосковать по вам?
- Многие. Я надеюсь.
- Значит, опять известный писатель?
- Теперь скорее, критик. Литературовед.
- Что так?
Я пожал плечами. Я не знал, что ответить. Воспоминания мешались в моей голове.
- М., я жду.
- Почему вы думаете, что у вас есть какая-то власть надо мной? Ну, хорошо. Что вы хотите знать? Эй, официант! Еще каипиринью. Двойную!
Последние слова она прокричала по-английски. Напрасно. Здесь всегда угадывали желания клиента, и понимали даже языки пушту и дари. М. быстро получила свой коктейль.
- Хотите знать, что случилось после того, как вы уехали?
- Хочу знать, скучала ли ты по мне.
- Больше ничего?
- Остальное я знаю. Ты вышла замуж и уехала в Штаты…
М. опустила трубочку в стакан и залпом втянула в себя половину его содержимого.
- Я много занималась благотворительностью. Мой второй муж – очень богатый человек. У нас нет детей….
Я кивал головой в такт ее словам.
Она рассказывала и пила каипиринью. Одну за другой. Я заказал водки и тоже быстро захмелел. Ее излияния становились все откровенней. Через час между ее и мной не осталось преград, и, рассказав мне все о своем богатом толстом муже, она перешла к любовнику, индийскому эмигранту, убиравшему в их доме.
- Салех любил меня. Хотел меня любить. Хотел постоянно. Для женщины это много значит. Посреди ночи я спускалась в наш погреб. Он звал меня, и я не могла спать рядом с этой тушей…. Мы ложились прямо на пол. Я обдирала себе колени и загоняла занозы в ладони. Туша начала подозревать и сделала очень простую вещь. Уволила Салеха.
- А ты?
- Я? В этот раз – совсем не больно. Один укол. Один маленький укольчик… Не так, как с тобой. Когда инструменты падали в таз, и я слышала все.
- Черт возьми, Мут, ты сказала мне «ты»!
- Я ошиблась! И не смей… не смейте называть меня «Мут»! Разве я уже не говорила?
- Прости, прости за все. Продолжай.
- Я закончила.
Она обернулась и посмотрела на мать с ребенком за соседним столиком. Женщина уже клевала носом, а ребенок, наоборот, проснулся и теребил кулон на ее шее.
- Бедняжка! – сказала М. – Она еще ничего не знает.
- Все происходит так, как должно происходить, - ответил я.
- Я знаю, что если бы ты придумал мне детей, все было бы примерно так же. Так что, наверное, ты прав. Все происходит так, как должно.
- Неужели я никогда не придумывал тебе детей? Нет, М., нет! Ты несправедлива. Я всегда оставлял тебе эту возможность. Ты сама…
- А что я должна была делать, по-твоему? Убить Николая, когда он только что вышел из тюрьмы? Или позволить Марку закопать меня заживо в землю?
- Мут, это уже какой-то «Джеймс Бонд»!
- Я же просила тебя не называть меня «Мут»! Ты думаешь, что ты ставишь точку, и все заканчивается? Ничего подобного! Каждый раз я должна была как-то жить дальше.
- М.! Ты всегда была моей героиней! Моей единственной героиней!
- Неправда! Я была для тебя проходным персонажем! Ты забывал обо мне на сотой странице!
- Мут! Я помнил о тебе всегда!
- Не ври! Ты всегда был вруном. И чудовищным эгоистом. Зачем ты выдумал этот меч, который мы, якобы клали между собой?**** Для чего ты нарядил меня в глухое черное платье и заставил сказать про «гнусность»?***** Я никогда ничего подобного не говорила!
- Я ревновал. Но я всегда надеялся, что ты окажешься больше меня. Сильнее, благороднее.
Мы оба уже говорили все, что приходило в голову. В конце концов, через сутки ни один из нас не сможет вспомнить ни слова. Мне казалось, что я вижу ее, одетой в глухое черное платье; снимающей его перед сеньорами из Корнуэлла; выступающей из легкого газа и цветов; стягивающей свою прекрасную грудь льняными бинтами; подводящей брови киноварью…
Каким ее опьяневшие глаза видели меня? Этого я не мог знать. Но она ловила каждую мою мысль, каждое воспоминание…
- Укол, экзекуция, травы, - бормотала она. – Старая спица, хинин, «убийство красного дракона»…
Мы оба видели, как к молодой женщине с ребенком подошли служащие аэропорта. Очевидно, объявили ее рейс. Я видел подобные сцены уже несколько раз. Сначала она смотрела на них непонимающе и крепко прижимала к себе ребенка. Потом начала плакать навзрыд. Затем, один из служащих, мягко оторвал ребенка от ее груди. Шатаясь от невыносимой скорби, она долго прощалась с ним, гладила и целовала его щечки, пыталась снова взять его на руки, умоляла, говорила, что это – на одну минуту, всего на секунду, но служащий был вежлив и непреклонен. Она попыталась снять с шеи медальон, чтобы одеть его на шею ребенку, но и в этом ей было отказано. Тогда она почти упала на руки женщины в униформе, которой, судя по всему, было поручено заботиться о ней, и приподняла руку, прощаясь с малышом, которого уносили в другом направлении.
Я увидел, и Мут, я думаю, тоже, как в руке женщины-служащей аэропорта мелькнул шприц и вонзился прямо через одежду в предплечье молодой матери.
Когда наши взгляды снова встретились, я вдруг заметил, как сильно накрашена М.
Наверное, я, действительно был несправедлив к ней. Наверное, я не думал о ней, как следовало. Наверное, у нее есть все поводы ненавидеть меня.
- Ты все придумал правильно, - неожиданно сказала она. – Я никогда не выдержала бы этого. Ведь от такого поворота сюжета никто не застрахован, какие бы полисы они тут не продавали. Так что, все ты верно написал. Как там ты обозвал меня? «Лунная схимница»******? Официант! Повторите каипиринью!
Объявили посадку на мой рейс. Черт с ним, без меня все равно не улетят. Мут плакала, и ее слезы оставляли на щеках черные подтеки.
- Я хочу попросить тебя кое о чем… Исправь все эти глупости про одежду, которая осталась у меня в руках, когда он убежал. Положи конец этой бессмысленной лжи. Неужели ты не знаешь, что я тысячи раз целовала завитки его волос? Что я знаю вес его тела и вкус его пота?
Мое сердце начало медленно плавиться от ревности и боли. Она… О, она, конечно же, почувствовала это, и сразу же стала еще наглей.
- Разве ты не считал, сколько раз мы соединяли наши головы и ноги, а потом разговаривали, не размыкая объятий? И он говорил мне о нем, всевышнем и всепрощающем?
- Ревнивом, Мут! Строгом и ревнивом!
Ее темно-красные губы сложились в снисходительную усмешку. Я услышал, как по громкоговорителю уже объявили мое прежнее имя.
- Я никогда не слышала этих слов от Йосэйфа. Он говорил мне о матери, обманувшей мужа ради любви к младшему сыну. Рассказывал об отце, перепутавшем свою невесту с другой. О женщине, притворившейся блудницей…
- Нет, Мут, этого он знать не мог!
- Бедняжка! Так ты действительно веришь в то, что написал? Ты и правда забыл, что там, где у тебя сказано «триста лет», на самом деле прошло только тридцать?
В бар вошли двое служащих. У меня не было сомнений в том, что они ищут меня. Я схватил Мут за руку, готовясь поразить ее насмерть:
- Скажи мне, М., что ты сделала в тот раз? К какой жрице обратилась? Или это был домашний лекарь?
Ее взгляд затуманился.
- Я не помню.
- А ты вспомни! Я хочу знать.
Она молчала слишком долго. Я вжал голову в плечи. Бессмысленно! Служащие аэропорта уже приближались ко мне. Сейчас все произойдет, как обычно. Я скажу им про свои баллы, они вежливо ответят, что, раз я отказался от гостиницы с самого начала, теперь ничего сделать уже нельзя. Они будут счастливы начислить мне все, что полагается, и в следующий раз я смогу отдохнуть в номере «люкс»…
- Тюрьма была лучшим выходом, - вдруг забормотала Мут, прикрыв глаза. – Когда вернулся Петеп-Ра… Ничего другого я не смогла придумать. Разлука лучше смерти…
- Ты не ответила на мой вопрос, Мут.
- Не было ни жрецов, ни лекарей….
Мои руки дрожали. Лоб покрылся потом. Служащие аэропорта уже стояли надо мной и просили предъявить билет. Я все еще держал руку Мут в своей. Она говорила совсем тихо:
- Мне нельзя было кричать. Я до крови прокусила губы… Как он был прекрасен! Но оставлять его в доме… У меня не было выхода!
- Мут!
- У меня были связаны руки! – вдруг закричала она на весь бар.
Я увидел, как один из подошедших к нам мужчин достал из кармана коробочку со шприцем. Второй крепко взял меня под локоть и заставил подняться со своего места.
- Река… Я осмолила корзину… Выстлала ее тростником и спустила на воду… Малыш утонул...
Я должен был сказать ей, что она ошибается, но служащий аэропорта выразительно посмотрел на меня и повел на посадку. Уже выходя из бара, я обернулся и крикнул ей:
- Мут! Жди меня здесь в следующий раз!
Застегнув ремень в салоне бизнес-класса, я понял, в чем заключалось наказание, наложенное на мою сладкую М.. Она просто не могла перевернуть страницу.
Самолет взмыл ввысь, унося меня к новой жизни.
- Хотите что-нибудь почитать, месье? – нежно спросила стюардесса.
* Мут - героиня романа Томаса Манна "Иосиф и его братья"
** Мюс - героиня романа Пелевина "ДПП (NN)"
*** М - шеф Джеймса Бонда; в последних фильмах М. - женщина
**** - аллюзия к роману Ж.Бедье "Тристан и Изольда"
***** - аллюзия к роману Э.Золя "Карьера Ругонов"
****** - из романа "Иосиф и его братья"
