Светка с кроликом. Светка без кролика. Светка с огромной тарелкой чёрной смородины. Фотографии, повёрнутые вверх бледной надписью kodak, Светка в постели. Растрёпанные волосы, умело соблазняющая поза, крохотные бледные грудки с розовыми сосками. Её она тоже фотографировала голой. Конечно, так красиво не получалось. Но ведь она всё равно любила её тело. Тело, которое сама Таня так и не смогла полюбить, так никогда и не сумела смириться с несправедливой своей громоздкостью. Дряблая комковатая плоть непрочно крепилась к тяжёлой крестьянской кости, выпирая белёсыми складками сквозь любую одежду. Неуютное тело, широкие расплющенные черты лица, тусклые рыжеватые волосы. Что одежда, что обувь, всё превращалось в проблему, шила сама. И вязала тоже или на заказ. Выбирать не приходилось, что оказывалось хоть как-то по размеру, то и хорошо. Ну и диеты. То углеводов не есть, то белков, то и то и другое есть можно, но по отдельности, а то и совсем ничего нельзя. Но сколько не худела всё без толку. Скинет 10 кило, 15 набегает. А на посторонний взгляд, что 10, что 15 разницы никакой и незаметно, ей бы килограммов хотя бы на 30 похудеть. А как со Светкой жила, так и вовсе разжирела от счастливой семейной жизни. На руках носила её в ванную умываться, она-то лёгонькая, маленькая, косточки ну совсем птичьи, воробушек. На глазах у родителей ботиночки ей шнуровала на коленях стоя, а что пусть не возникают. Родители уже давно плюнули на дочь, оставили все надежды, ещё в школе. А указывать себе она никогда не давала, вплоть до того, что в суд подала на размен, и идите вы мама с папой нах, продам свою комнату, кому хочу, вот тогда посмотрите. Жили с той поры как соседи по коммуналке. Ночевать приводила, кого хотела. Компьютер купила. В Интернет по карточкам. Светка. Четыре года они в этой комнате прожили, квартиру Таня хотела купить для них двоих. Не хватало. Но ещё чуть-чуть и можно бы. Бросила. Ушла. Вылетела из Таниной комнаты в лёгкую свою птичью жизнь, то ли к родителям в Ближнее Подмосковье, то ли к новой девушке, а может и замуж вышла.
Всё проходит. И от тоски не сдохла, не повесилась, похудела, тоже вроде как польза, работу сменила. Интернет по карточкам. Фотку свою даже не ставила. Зачем? И у этой девчонки тоже не было фотографии. В метро встретились. Она вверху стояла на эскалаторе, а Таня ехала к ней наверх и чем выше поднималась, тем ниже сердце от страха падало, в пятки что ли. Спиной стояла. И ещё по спине Таня поняла, что девчонка красивая очень. Хотя ничего особенного в её спине не было, тем более что зима и дублёнка. А когда повернулась, Таня сразу же поняла, что звать её должны Марго, а оказалось, что Оля. Тонко прочерченные брови легко разлетелись к вискам, аккуратно вылепленное лицо подсвечено изнутри тёплым матовым сиянием, гладкая кожа, впадины и полутени, что-то смутно знакомое, черно-белое, голливудские фильмы и потусторонняя красота.
- Пойдём? – без особой надежды спросила Таня, по телефону договаривались в клуб.
- Конечно – легко согласилась девушка. И они пошли. Таня тут же схватила её за руку, чтобы на всякий случай ещё раз убедиться в её настоящести. Рука обтянутая чёрной кожаной перчаткой была твёрдой и равнодушной, легла в Танину большую ладонь, как маленькая мёртвая рыбка. Пришли. Выпили. Таня заказывала и платила. Девушка пила вино с заметной жаждой начинающей алкоголички. Молчала. Слушала. Про Светку. Про кролика. Про четыре года. Про то, что сука. Согласилась поехать к Тане домой. Вот так сразу. Таня дрожала всем своим рыхлым телом от страха и возбуждения, не могла поверить, что понравилась, что вот так быстро снова. Такси. Замок сопротивляется ключу. Полумрак. Ванная комната. Ожидание. Незнакомое тело рядом, красивое до дрожи, чрезмерное в своей женственности. Снаружи бархатное, внутри атласное влажное нежное манящее.
-Сильнее! Сильнее! – шипела она, раздвигая, ноги шире и шире. Таня с механическим упорством продолжала всовывать в открывшуюся перед ней щель свои короткие пальцы. Девушка, повернула вверх перекошенное злобой и разочарованием красивое лицо, вытянула вперед ладонь с крепко сжатыми пальцами.
- Четыре! Давай четыре!
Таня, которой подобные игры были в новинку, послушно попробовала просунуть туда четыре своих неловких пальца. Не получалось. Девушка стонала от обиды и ярости.
Ладно, фигня, в следующий раз лучше получится, а заснули вместе, рядом. Спала, обнимая бархатную девочку, положив руку на твёрдую тонкую талию и плоский живот, туго зашнурованный мышцами пресса. Кофе в постель. Шоколадка в сумку. Такси до её работы. Красная роза на высоком стебле. Позвони мне, обязательно. Позвоню.
Каждый день, каждый день Таня звонила. Я смогу увидеть тебя сегодня? Иногда да, иногда нет. Где ты? Где? Я за тобой приеду. Днём и ночью, на такси, куда угодно. Дождись меня. Я сейчас. Приезжала. Равнодушные красивые глаза и такое же красивое равнодушное тело. Атлас и бархат, обтягивающие стальной каркас. Зачем? Для чего соглашалась? Садилась в машину, ехали к Тане домой. Не о чем было говорить, нечего было делать вдвоём.
Что-то влажное в руке, лёгкое неощутимо-кружевное, трусики её стирала, тонкую ниточку стрингов. Сердце затрепетала нежнее и тоньше дешёвого обтрепавшегося уже голубоватого кружева. Девочка. Трусики её. Девочкины. Ботиночки натирала чёрным до блеска, блузки, брючки наглаживала по утрам. «Полюбит, всё равно полюбит меня. Я буду всё делать для неё все, что она захочет, и всего о чём, она даже не догадывается, что этого можно хотеть, то чего, никто никогда для неё не делал» - думала Таня, - «ведь получилось же тогда со Светкой! Тоже ведь не хотела сначала. Но ведь как я никто, никогда. Ещё пожалеет. Ну да сука, ну изменяла, ну бросила. Но ведь было же, было.»
Было. Отражалась в окне такси твёрдым красивым профилем. Цветы на коленях. Повернулась, заглядывая в крохотные щёлочки глаз, подпёртые рыхлыми непропечёнными комьями щёк, в глаза полные мутной надежды, слепого обожания, и робкой зарождающейся любви. Отвернулась. Даже рукой не махнула. К чёрту. Сердце осторожно тикнуло как взведённая мина. Жалко стало. Не её стоящую там. Себя. Танина огромная нежность плескалась в огромном её неуютном теле, плавила его изнутри, тяжело капала с ресниц на зимнюю заледеневшую улицу. По воздуху как по воде от брошенного камня от этого взгляда расходились круги тепла и желания, разбивались о стекло с врезанным в него навсегда профилем молодой женщины. Не пробиться.
Центром этого круга, этой любви, этой нежности была сама Таня. Это был её круг, её любовь, только ей становилось тепло в нём. И Ольга, сидя в машине, отчаянно завидовала Тане, потому что ей тепло, там, на холодной улице, потому что у неё любовь, потому что у неё нежность. И не хватает лишь человека, готового принять эту любовь. Но за этим дело не станет. Мир полон людей, которым нужна любовь, и их в тысячу раз меньше, чем людей, готовых просто любить, заботиться, оберегать и не требовать ничего взамен, людей котором для любви достаточно полоски истрепанного кружева, пары слов всхлипывающим голосом в телефонную трубку, профиля впечатанного в вечную мерзлоту стекла уезжающей машины, или не нужно даже этого. Они купаются в своей любви. И готовы дарить её всему, к чему прикоснутся.
Отдалённая от теплого Таниного мира замерзшим стеклом Ольга была тут совершенно ни при чём. Ей от этой любви было ни жарко, ни холодно. Ей было никак. И потому Ольга верила, что не сможет сделать больно этой так некстати располневшей молодой женщине. Даже если никогда больше не позвонит ей.
И ей было мучительно жаль, что она, Ольга здесь ни причём, ни при этой любви, любовь вызвана не ей. Когда Таня смотрит на неё, она не видит Ольгу, она видит женщину, которой хочет подарить свою беспризорную любовь, любовь, которая живёт в ней всегда. Танина любовь величина постоянная, её не становится меньше, лишь объекты приложения этой любви – переменные величины. Но сумма от этого не изменится. И то, что Ольга стала на пути этой любви всего лишь случайность, но захоти она принять эту любовь, принять случайный дар чужой любви, эта случайность стала бы её жизнью.
Плакала. Завидовала. До истерики. До отчаянья. Некрасивой неумной Тане, которая никогда не останется одна со своей огромной любовью.
