Дихлофос для фауста

ДИХЛОФОС ДЛЯ ФАУСТА
Утро было странное и вообще похожее на вечер. Потому, наверное, что Демид не ложился спать. Не то, чтобы вообще не ложился: ночь он провел словно в бреду, проглотивши ее куском, не прожевав.
Будто изба его нырнула в ночь вечером и вскоре всплыла, уже в утро.
Демид открыл форточку: важно было убедиться, что он уже не бредит. Утро дохнуло ему в лицо влажным дурманом. Кусты сирени, жимолости и жасмина шептались между собой о своем.
Демид оглянулся: в утреннем сумраке на столе, возле старой печатной машинки, похожей на мутировшую диванную пружину, белела стопка листов, исписанных ровными строчками. В углу горницы на полу серел огромный ворох черновиков.
Демид подошел к столу. Руки потянулись к стопке, но остановились. Демид понял, что уже не имеет к ней отношения. Вещь эта, рукопись, принадлежала человечеству. Взгляд его упал на старое зеркало. С истлевших бревен стены оно светило, как из прошлого, мутным пожелтевшим его лицом: именно так выглядят фото из прошлого века. Зеркало до того устало, что давало только черно-белое отражение.
- Люди, я иду к вам! Я открыт! – одними губами произнес Демид, чувствуя, как в уставшей душе занимается благодатный пожар признания. Он кашлянул и прислушался.
Старые стены родили сырой мшистый отзвук.
А Демида уже несло прочь из дома. Корпусом он ударился в дверь. Она распахнулась и вынесла его на крыльцо и дальше – в траву. Стоптанные башмаки, похожие на оскалистые головы египетских мумий, слетели прочь.
Девственное поле, некогда бывшее огородом, сторожил скелет забора и сараев. Босиком загребал Демид волны мокрой росистой травы. Хотел упасть ниц: облобызаться мокрыми устами земли. Но возвышенный порыв разбился о практическое: где сушиться? И пришла вдогонку идея лучшая. Взял от стены доску и бросил ее вместо себя на траву. Другую доску тоже бросил, однако иначе – поперек первой. И лег на них, разложив себя крестом и представив себя небу.
Притаился. Круги взбаламученного действиями воздуха истаяли. Демид слушал, что говорит о нем мироздание. А оно шептало о своем языком листвы и мерцало блестками птичьего щебета. Языками тумана поплыл сон.
«Майсурадзе. В течение этого года я сдирал с себя кожу и сжигал ее в печке. Майсурадзе! Я беззащитен! Где у тебя кожа, у меня душа. Теперь я другой. Почему у тебя фамилия грузинская, а лицо русское?»
Майсурадзе что-то тускло отвечал о процентных мерах крови в жилах, давших разницу оболочки и сердцевины.
Демид почувствовал, что кто-то деликатно трогает его стопу.
Открыл глаза. Над ним стоял Майсурадзе и шевелил его ногу носком своего изящного полуботинка. Развязавшийся шнурок свисал как два волоса. В руках он держал черный кейс.
Зимой и летом Майсурадзе ходил в длинном кожаном пальто и кожаных джинсах. Майсурадзе не любил жару и пляж. Только они мешали ему естественно пребывать в избранном образе. Зимой он прибавлял широкополую черную шляпу, черный вязанный свитер и длинный черный шарф. Волосы черным веером закрывали воротник. Он становился похожим на шведского трубочиста. Не хватало только лестницы, мотка веревки с гирькой на конце.
- Привет, Майсурадзе, - произнес Демид, вставая с креста. Майсурадзе подавал ему руку. - Сейчас мне снился сон.
- У тебя было тихое лицо, - ответил Майсурадзе.
- Почему у тебя грузинская фамилия и русское лицо?
- Соотношение кровей…
Демид отыскал в траве свои ссохшиеся мумифицированные ботинки и, надев их, пошел к дому.
- Так вот, о сне…
Он толкнул дверь в избу и наклонился, входя.
- Я открыл себя мирозданию, и оно приняло меня, как принимает насекомое. Тебе это незнакомо и чуждо. Есть такие растения, сладостные по виду, но запах, Майсурадзе… Запах у них резкий – гниющего тела. Растения из породы орхидных. Мироздание предстало в виде орхидеи. Оно поглотило меня как москита. И этот момент поглощения был удивителен в своей новизне. Но твой дурацкий волосатый туфель… не мог подождать?
- Я уже три часа хожу вокруг. Я думал, ты умер.
Немытое окно в муках пропускало в горницу дневной свет.
Они стояли перед столом и смотрели на рукопись, как некогда волхвы на младенца: Демид с благоговением, Майсурадзе с тайным недоверием. Демид коснулся мизинцем оскала пишущей машинки
- Представь. Вчера, когда я поставил точку, она сломалась.
Майсурадзе убрал мизинец.
- Что-то такое у меня уже было…
Он задумчиво скреб свой подбородок в черной щетине.
- Я однажды ехал из Парижа на своей машине…
Русский с грузинской фамилией брезгливо оглядывал нищету деревенской избы.
- А ты собственно, чего приехал? – очнулся Демид, стряхивая мысли о машинке.
- Демид, ты забыл. В прошлом месяце я приезжал. Ты сказал – вернемся через две недели. Твой литературный агент пунктуален. Это и есть твой новый Фауст?
- Он самый… Давай кейс.
Майсурадзе открыл кейс. Демид с величайшей предосторожностью складывал в него рукопись.
- Эту рукопись можно измерять в тротиловом эквиваленте.
- Предпочитаю унции.
- Ты земляной человек, Майсурадзе. Но и от таких, как от червей, много пользы. Ты знаешь, что это такое?
- Успею… Но о нем уже многие говорят. Тебя ждут, Демид. Как Фауста… Уже есть три издателя.
- Мне плевать на мнение многих.
Майсурадзе запер кейс, а Демид быстро собирал в рюкзак свои пожитки и любимые книги.
Майсурадзе вышел в сени. Черные шнурки распустились как черви. Он поставил кейс на пол, нагнулся и стал их завязывать.
Выходя из горницы, Демид задержался у зеркала, в последний раз отразившего его кофейное, как на старых фото, лицо. Затем снял с гвоздя старый замок, похожий на калач, и ударил в зеркало.
Майсурадзе вздрогнул.
- Зачем, Демид? Плохая примета.
- Зеркало не должно отражать небытие. Пусть мое отражение будет последним.
Шнурок завязан. Взгляд Майсурадзе вернулся в горницу к вороху черновиков.
- А это?
Демид произвел рукой зачеркивающий жест.
- Пустая порода, кожура.
Они вышли из дома и направились к калитке, за которой стояла машина.
- А ты что, не запираешь? – удивился Майсурадзе.
Демид остановился. ОН был возбужден.
- А что! Это мысль!
Он бросил рюкзак на траву, вернулся в дом. Картонный коробок лежал, где и положено – на печке. В полумраке чиркнула и ожила огнем спичка. Демид бросил ее на черновики и затем стоял в ожидании, пока огонь захватит весь ворох.
С улицы вопросом донеслась двукратная автомобильная сирена. Ворох волшебно разгорался.
Майсурадзе ждал в машине. Дверцы машины были открыты на обе стороны: грузин с русским лицом любил короткой любовью деревенские запахи.  Калитка открылась. Демид плюхнулся на сидение.
- Зачем это?
Майсурадзе кивнул в сторону окна, из которого потянулся густой дым. Через скелет забора было видно, что дым валит также и из сеней через распахнутую дверь.
- Зачем это?
- Ты же просил запереть. Торжественные похороны лучше, чем гниение в забвении.
Пламя охватило уже стены, когда-то брошенные как раковина улиткой и на целый год пригревшие Демида. С каждой минутой пламени становилось тесно, и оно рвалось наружу. Дом торжественно умирал.
- В этом доме сгорает кожа великого отшельника, - печально произнес Демид. – Я чувствую себя камертоном и сейсмографом.
В полуживой деревне не нашлось ни одного тревожного взгляда на пожар.
Сырой дом впервые стремительно просыхал – чтобы зазвенеть перед смертью. Наружу выступали слезы надежды, слезы из подушки, пот мечты и наитий.
- Мне не верили, что я проживу здесь затворником целый год. Только сейчас я понял, как это мало. Что они понимают! Роман написан, и если бы не машинка, я бы не остановился. Ты не поверишь, Майсурадзе, этот год, как вдох и выдох.
Майсурадзе смотрел на дорогу и ковырял мизинцем в носу. Демид смотрел на огонь.
- Здесь умер прежний Демид и родился другой. Могила стала колыбелью. Этот роман – мое завещание миру.
Майсурадзе оглядел Демида.
- Ты похудел.
- Майсурадзе. Даже если бы я весь ушел в свою рукопись, оставив кашель, то и тогда я победил бы.
Агент критически оглядел его штаны, потерявшие всякий вид, ссохшиеся ботинки, небритые щеки, изменившую цвет сорочку.
- Извини Демид, но в таком виде неприлично являться мировой общественности.
- Что ты понимаешь, придаток и вешалка для одежды!
Крыша затрещала и провалилась вниз. На глазах Демида показались слезы.
- Зерно, чтобы родить, должно сгореть. Здесь я был счастлив, как нигде и никогда.
- Чудак. Ты же мог сюда вернуться за другим романом.
- Запомни, Майсурадзе, если хочешь быть хорошим агентом. Раковина родит только одну жемчужину. После этого она умирает от бессилия.
Все четыре стены дома сложились, подняв столб черно-красного пламени.
Майсурадзе взглянул на часы.
- Ты отнял у своей славы час с четвертью.
- Запомни, агент, славу сверяют не по часам. Поехали. Рюкзак убрал?
- В багажнике.
Майсурадзе запустил двигатель.
Демид оглянулся на заднее сидение.
- А где кейс?
Майсурадзе расширенными глазами уставился на Демида.
- Ты разве не вынес его из сеней? Я, когда завязывал шнурки… Ты грохнул зеркало…
Демид выбросился из машины, как выбрасываются из самолета парашютисты.
- Я же сказал – плохая примета, - донеслось сзади.
Однако было поздно.
Рукописи ведь горят. Да еще как горят.


Рецензии
Нервно-паралитическая проза. Не отпускает до последнего. Спасибо, с уважением!

Иван Таратинский   03.06.2015 06:12     Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.