Когда это началось? Все зависит от того, что называть началом этой истории. Впрочем, для меня все началось в августе 1942 года. Дни стояли жаркие. Казалось, сам воздух пылал, расплавляя тела берлинцев. Хотелось спрятаться в тень, укрыться под кронами зеленого леса, опустить ноги в прохладный ручей и, закрыв глаза, послать все к черту. Удивительно, но я так и поступил.
Отпустив водителя и пересев за руль, я направился в загородный дом. На службе было море работы, но я повел себя по-свински и, переложив весь груз ответственности на заместителей, дезертировал на природу.
Она жила за городом с начала лета, я приезжал по воскресеньям, и то не всегда. Работа… Работа была моей второй половиной, и ревность была здесь неуместна. Мне всегда казалось, что Она понимала меня: ни упреков, ни ссор за пятнадцать лет супружеской жизни – это ли не идеальный брак?! Возможно, нам не хватало детей, но мы никогда не поднимали данную тему: ее больное сердце не давало мне ни единого шанса стать отцом. Я знал об этом, когда делал ей предложение, и ни разу не пожалел, что женился именно на ней.
Зачем я сорвался со службы посреди недели? Стыдно признаться, но дело было не в сексе. Я ехал по пыльной грунтовой дороге с одной только мыслью скинуть с себя мундир и, распластавшись на белоснежном поле прохладных простыней, уснуть и проспать двенадцать часов кряду.
Наш дом стоял в глубине леса, я приобрел его еще до войны. Мои коллеги предпочитали поместья вблизи водоемов, а мне хотелось скрыться, затеряться среди деревьев, стать невидимым. Невидимым и неуязвимым.
Автомобиль въехал в лес. Крадучись, давя еловые шишки, я затормозил у самого крыльца. Мне хотелось сделать ей сюрприз - небольшая шалость, не более того. Дверь была не заперта. Войдя, я ощутил присутствие в доме чужого человека. Это потом я анализировал, что выдавало чужака: запах сигар, французский одеколон…. Вздор! Я почувствовал его кожей. Пройдя через гостиную и не обнаружив в ней никого, я направился в спальню. Постель была расправлена, простыни смяты, на туалетном столике стояла пепельница и две рюмки, в одной из них остался нетронутым коньяк (Она не переносила спиртное), на полу – платье, ее платье, в объятии брюк и белоснежной сорочки. Галстук, словно удав, свисал с абажура, а пиджак вальяжно расположился на кресле. Еще не сознавая, что собственно произошло, я потянулся к пистолету и, вынув его из кобуры, подошел к раскрытому окну. Из леса веяло прохладой, спокойствием, ее духами и его сигарой. Они лежали прямо под окном на траве, нагие и счастливые. Он был молод, широкоплеч и смазлив. Она… Я не узнал ее, это был другой человек. Глаза! Не тусклые, безжизненные, угасшие угольки, а горящие, пышущие страстью шаровые молнии. Волосы…Распущенные пряди падали на белоснежное тело и обворожительно огибали грудь. Разве у нее была такая грудь?! Это были холмы, увенчанные розовыми возбужденными сосками. Словно взбитые сливки с вишенкой на вершине, они пленяли своей свежестью и аппетитностью. Единственное, что приходило в голову, созерцая это великолепие, – немедленно припасть к ним и пожирать изысканное лакомство страстными поцелуями, топить во рту эти белоснежные горы, обвивая вишенки сосков языком, упиваться запахом молока и ванили (а они непременно пахли молоком и ванилью), прижиматься к ним щекой и скользить вверх по бархатной шейке к клубнике губ или, напротив, сползать вниз через плоский, с миниатюрной ямкой пупка живот к пышным, сводящим с ума бедрам, и….
Он так и делал, Он делал это с моей женой, а я стоял у окна, наблюдая, сжимая в руке «Вальтер», ощущая сильнейшую эрекцию и тяжесть рогов на голове.
Одной пули было бы достаточно, чтобы покончить с обоими любовниками. Мой холодный рассудок молниеносно просчитал все последующие варианты этого выстрела. Огласка была мне ни к чему, и, скорее всего, я закопал бы их прямо в лесу. Для всех Она уехала бы на лечение в Швейцарию. О том, что у нее больное сердце, знали многие, следовательно, никто не удивился бы известию о том, что моя дражайшая супруга скончалась от сердечной недостаточности в одной из частных клиник: что делать – медицина не всемогуща! Некролог, соболезнования, отпуск – идеальный план, которому не суждено было сбыться. Она была так счастлива, я никогда не смог бы дать ей это…. Я…я…я не любил ее так страстно и безудержно, как должно любить женщину. Я боготворил ее, берег, стерег, дорожил ею, как священным Граалем, но не любил. А Он наполнил этот Грааль молодым вином и пил из нее жадными глотками, используя святыню по прямому назначению. И Она жила в его руках.
Медленно, как во сне, я отошел от окна, оставляя любовников в единении с природой. Пистолет вернулся в кобуру, а его хозяин поплелся к машине. В глаза бросился клетчатый пиджак, небрежно брошенный на кресло. Борясь с отвращением, я залез во внутренний карман и вынул бумажник. Крупная сумма денег, удостоверение личности и визитки. Полубогом, вдохнувшим в мою жену жизнь, оказался владелец автомастерской. Я не был удивлен. Напротив, было бы странно, если бы обладателем столь искреннего и бесценного дара, как любовь, оказался чиновник, банкир или политик. Банально, но Она предпочла парня из автомастерской. Великолепие эротической сцены, за которой я наблюдал из окна, не выходило у меня из головы. Ее горящие страстью глаза, похотливое тело…. Странно, что я не врезался ни в одно дерево, выезжая на дорогу. Пришел в себя я уже в городе. Машинально приехав на службу, я вернулся в свой кабинет и тупо просидел в нем пару часов, не подымая головы от стола. Для окружающих я был целиком погружен в работу. На самом же деле я просто купался в столь полярных чувствах, как жалость, месть, страх и снисхождение. Я пожалел о том, что не выстрелил. Я поблагодарил господа за то, что он уберег меня от этого безумного шага. Я решил, что дам ей развод и что сделаю вид, будто ничего не было. Я поклялся себе, что уничтожу его и что сделаю ее счастливой, покаялся, отрекся, дал обет и, в конец запутавшись, отправился в свою городскую квартиру.
Спать не хотелось. Чувства бурлили. И долгожданный душевный покой не приходил. Интересно, как давно Она встречается с ним? Был ли Он здесь, лежал ли Он на нашем супружеском ложе, пил ли мой коньяк, курил ли свои сигары? Уже через пять минут я нашел следы пребывания незваного гостя в квартире. Вот тут за шкафом пепел, коньяк в открытой бутылке «испарился» аж на половину, его волос между матрасом и спинкой кровати. Как я мог не заметить это раньше?! Разумеется, у меня не было повода, но столь очевидные вещи, как пепел в доме некурящего мужчины…. Воистину, блаженны неведающие….
Я представил себе, как этот хам приходит сюда и по-хозяйски, скинув пиджак, направляется к буфету и тянется к бутылке с коньяком. Картина предстала передо мной так реально, что я даже разглядел ключ, лежащий на той же полке, что и коньяк. Повинуясь интуиции, я подошел к буфету, и…. Ключ был на месте, но я мог поклясться, что он лежал по-другому. Это был ключ от сейфа. Обычный домашний сейф в моем кабинете. Я хранил в нем пистолет, награды, личные документы, деньги. Деньги! Я вдруг вспомнил о внушительной пачке купюр в бумажнике у этого любовничка. Не перекочевали ли они туда из моего сейфа?! С величайшей осторожностью я открыл сейф и осмотрел его содержимое. Все было на месте, но сейф – и я был в этом абсолютно уверен – открывали.
Сидя в кресле и допивая бутылку коньяка, я подытоживал все открытия, сделанные мной в течение последних суток. Моя жена, холодная и молчаливая, второе имя которой «добродетель», наставляет мне рога с владельцем автомастерской. Он – завсегдатай нашей квартиры и загородного дома, правда, неизменно в мое отсутствие. Он очень любопытен, так как интересовался содержимым моего сейфа. В сейф лазил непременно Он: Она положила бы ключ точно также, как он и лежал. Это сделал Он, впопыхах, на скорую руку обшарил мой сейф: у него было мало времени. Возможно, когда Она, изнемогая от бесконечной череды оргазмов, отправилась в ванну, Он вскочил с постели и бросился удовлетворять свое любопытство, а позже преспокойно вернулся в кровать, положив на место ключ. Но что его там интересовало?! Все деньги целы, да у него их и у самого немало. Оружие? Документы? Вопросов становилось все больше. Если этот нахальный жиголо собирается обчистить меня и для этого затащил ее в койку, что ж Он медлит?! А если Он влюблен в нее, зачем опускаться до банального воровства?! Кто Он?! Зачем и почему Он влез в мою жизнь?! Как они вообще могли сойтись – они ведь такие разные. О чем они могут говорить: кроме занятий сексом они еще должны разговаривать. Я, например, рассказываю ей о положении наших частей на фронте. Не так помпезно и радужно, как говорит об этом по радио Геббельс, а так, как все обстоит на самом деле. Может быть, ей это и неинтересно, но… И тут меня осенило. Вот что привлекло этого мотылька, прилетевшего на свет нашего, хоть и не идеального и тусклого семейного очага, – мой черный эсэсовский мундир.
Предположение было столь невероятным, что утром я списал его на воздействие коньяка. В воскресенье я приехал в загородный дом. Она ждала меня. На этот раз меня встретил приятный запах обеда. Дом был прибран и сиял чистотой. Как я ни старался, я не мог найти ни пепел, ни волос моего соперника. Казалось, все, что я наблюдал из окна – всего лишь наваждение, чудовищный плод моего воображения.
Ночью я обнял ее, но не так, как раньше. Я сравнивал ее с ней самой же. Мои руки скользили по ее груди, но соски безмятежно спали, и холмы подернулись ледяной коркой. Плечи, бедра, шея, губы… Все было безвольным и обмякшим, как будто кто-то выпил из них всю жизнь или они просто застыли в анабиозе, чтобы мои прикосновения не были столь мерзки и настойчивы. Она всегда была такой, вернее, я всегда знал ее такой. В ту ночь я украдкой заглянул в ее глаза, и это было ужасно. Она смотрела в окно, туда, где совсем еще недавно, как котенок, резвилась со своим любовником. Луна отражалась в ее отрешенных зрачках, и мне стало стыдно за то, что я вторгся в ее тело. Я слез с нее, и Она пошла в ванную комнату. Она даже не поняла, что я не кончил: тупо пошла мыть свое влагалище после обременительного исполнения супружеского долга. Я чувствовал себя грязным рабовладельцем.
Она вернулась и легла рядом. Сам не знаю почему, я произнес экспромт, который впоследствии расставил для меня все точки над «и». Я сказал о том, что вскоре будут новые мобилизации: на Восточном фронте не хватает танков, поэтому в первую очередь будут призваны механики – их быстрее обучать. Не открывая глаз, Она поинтересовалась, когда будут новые мобилизации. Я ответил, что через неделю. А уже во вторник Она позвонила мне на службу, что было, по меньшей мере, необычно. Она сообщила, что приехала в город заказать платье в ателье, и что ждет меня к ужину. За ужином, который был превосходен, Она не затыкалась, трещала обо всем подряд, интересовалась моим самочувствием, но главное – расспрашивала, насколько велика будет мобилизация: якобы ее закройщица очень переживает, что в армию заберут ее сына. Конечно, Она переживала за него, а вот за что переживал Он? Я уведомил дорогую супругу о том, что потери оказались больше, чем планировалось, и что сейчас железным кулаком Рейха станет пять танковых дивизий, сосредоточенных в едином и ошеломляющем броске на Восток. Весь остаток вечера Она не находила себе места. Я ликовал. Мой бред про танковые дивизии произвел на нее неизгладимое впечатление: так, чего доброго, Она попросит поучаствовать в судьбе своего любовника и выхлопотать ему «белый билет». Хотя, я думаю, у него достаточно средств, чтобы позаботиться о себе самому. Как я был наивен.
Через неделю оперативные данные с Восточного фронта свидетельствовали о гигантских и необъяснимых перемещениях войск противника. Противотанковое минирование, заграждения, рвы, сотни артиллерийских орудий словно ожидали танкового удара. По иронии судьбы оказалось, в планах осенней кампании, действительно, предполагался некий танковый прорыв, не столь масштабный, как выдумал я, но все же. Теперь в нем не было смысла, и несколько эшелонов с танками развернули на полпути к фронту.
Она сияла. Видимо, ее хорошее настроение целиком зависело от него, а Он, в свою очередь, черпал свое вдохновение от них.
Они – кто были Они? Англичане, русские, американцы? На кого Он работал? Я так и не узнал этого. Следующим шагом в моей необъявленной войне была откровенная деза. Я, нарушая свои принципы, притащил домой документы, кипы старых отчетов, и искусно затесал в них тонкую папочку с грифом «Совершенно секретно». Всего лишь три листочка – полная бредятина по поводу военной операции вблизи берегов Америки. Подводные лодки, диверсанты, тайное оружие Рейха – я дал волю своей фантазии. Уже через три дня все побережье предполагаемого вторжения было эвакуировано. Я понимал, что этот парень - далеко не «шестерка» во внешней разведке. Они, его хозяева, слепо доверяли его сообщениям. Моя псевдотихоокеанская кампания окончательно открыла мне глаза. Что я должен был сделать? Донести на свою жену в гестапо или постучаться своими рогами в Абвер и организовать на базе своей квартиры резидентуру? Честно говоря, я злорадствовал по поводу того, что главной фигурой в этой непростой комбинации был Я. Я, Она, Он, Они. Я мог повлиять на судьбу всего мира. Они делали то, что говорил им Я. И пусть между мной и армией союзников стояли эти двое помешанных на сексе кроликов: одна, раздвигающая ноги от похоти и скуки, другой, по приказу запрыгивающий на нее. Я был на седьмом небе от счастья. Я сдавал им старые планы наступления, жертвовал незначительными подразделениями и по сияющему виду своей второй половины понимал, что ее любовник в восторге. А по передислокации их войск мне становилось ясно, что довольны и Они. Так продолжалось около года. Я даже перестал прятать документы в свой домашний сейф, просто оставлял их на тумбочке возле кровати. Ему такая рассеянность с моей стороны была только на руку, а я ждал. Ждал своего звездного часа. Это была не месть, а игра.
Мы делили с ним одну и ту же женщину в постели. Теперь я упивался сексом с ней, я имел ее так, как мне заблагорассудится, драл ее, как уличную шлюху, бил по роже, щипал, кончал ей на лицо. Она пугалась, но безропотно сносила все. Утром я ограничивался лишь коротким: «Прости, дорогая, это нервы. Если бы ты знала, как шатко наше положение на фронте!». Все остальное делал Он. Он зализывал ей раны, Он успокаивал ее и находил предлоги, почему ей нужно делить со мной постель и сносить все мои выходки. Да, Он отдал бы свое яйцо на корм крокодилам, лишь бы я не отдалил ее от себя. Однажды я заставил ее орать «Хай, Гитлер» каждый раз, когда мой член входил в ее влагалище. Ее глаза наполнились слезами, и я уже был готов выслушать эту исповедь. Принять ее раскаяние. Узнать об ее измене, но… Она кричала «Хай, Гитлер» каждый раз, когда член углублялся в ее святая святых – «почтовый ящик» между двумя державами.
Парню стоило немалых трудов такая миссия. Однажды я чуть не застукал его. Мы столкнулись на лестничной площадке. Он был выжат, как лимон, и от растерянности даже поздоровался со мной. Когда я зашел в квартиру, Она наспех заправляла постель. В воздухе еще оставался запах его сигар, а на тумбочке стояла рюмка коньяка. Я задрал ей подол и отымел ее, не снимая сапог. По ее бедрам еще текла его сперма, но это лишь возбуждало меня. Я имел ее, как потаскуху, как дешевую кабацкую девку – в очередь, и это были самые сильные ощущения в моей жизни.
Однажды, натужно улыбаясь, Она сообщила мне о том, что ждет ребенка. Разумеется, Он узнал об этом первым, но, видимо, его обаяние и дар убеждения не сработали, и Она решила рожать. Для него это был провал. Больше повода, чем секс, для визитов в нашу квартиру у него не было, ребенок делал его пребывание вблизи моего сейфа невозможным.
Я понял, что другого случая может и не быть.
Дела на Восточном фронте были и вправду не блестящи. Поэтому моя гигантская мистификация под кодовым названием «Кровь Букингема» заставила Черчилля вздрогнуть. Именно поэтому открытие второго фронта было столь запоздалым. Англия готовилась к обороне. Три дня я угрохал на солидную папку с грифом «Совершенно секретно». Для правдоподобности пришлось указать реальные номера частей и имена командиров, которые, якобы, будут в авангарде вторжения в Англию. Когда мой титанический труд был закончен, я понял, что парню придется попотеть, чтобы скопировать все досконально. Спрятав папку в домашний сейф, я отправился в недельную командировку. Командировка, действительно, была, но в Австрию. Жене я пообещал привезти королевскую корону, прозрачно намекнув, что Биг Бен вскоре будет увенчан свастикой. Когда я вернулся, Она, разумеется, не спросила, а где же обещанная корона. Зато, видимо, Он спрашивал об этом неоднократно. В течение месяца я наблюдал, как у нее меняется настроение, разумеется, не в лучшую сторону. Назойливый любовничек требовал с нее вторжение в Англию, а наступление все не начиналось и не начиналось. Театр военных действий плясал под мою дудочку. Он задавал вопросы ей, Она – мне, а я ссылался на государственную и военную тайну. Вскоре мой противник исчез: скорее всего, его отозвали для объяснений. Что случилось на родине с бедным парнем, трудно себе и вообразить. Наверное, его замучили допросами, посадили в тюрьму и, в конце концов, расстреляли.
Он даже не попрощался с ней. Она искала его сначала сама, но ни в мастерской, ни в его квартире никто не знал, куда Он испарился. Через пару недель Она попросила меня навести о нем справки, якобы, по просьбе ее подруги.
Я поинтересовался у наших контрразведчиков: на него не было никакой информации. Следовательно, парня, действительно, убрали свои.
Она постоянно плакала, объясняя, что плачет в предвкушении родов, боясь за судьбу ребенка. А мне стало откровенно скучно. И брюхатая баба, вынашивающая, скорее всего, подарок от резидента, меня раздражала. Я стал избегать встречи с ней и переехал в загородный дом, поселив там очаровательную юную горничную, которая очень скрасила мое отшельническое существование.
Однажды мне принесли сводку по разбомбленным домам. Мою квартиру постигла та же участь. Прямое попадание авиационной бомбы, и на месте многоэтажного жилого дома – лишь груда кирпичей. На разборку руин ушла неделя. Ее нашли на пятый день работ. Через пару лет вся Германия лежала в руинах.
Здесь, в Бразилии, куда бог отправил меня доживать свои дни, я часто вспоминаю о ней и о нем, и о той странной игре, в которую мы с ними играли.
