Мой отец – художник, а мама - красавица. Эту формулу я изобрела уже давно и привычно отделываюсь ею на все вопросы о родителях. Странное ощущение: две долгих интересных жизни, два человека, две личности такие значительные и такие непохожие друг на друга так легко укладываются всего в два слова, в простейшее сочетание, к которому ничего уже не хочется прибавить, они заполняют две искусно выточенных формы до краёв, не переливаясь, остановившись в своём значении точно у гладко отполированного веками бортика. Красавица и художник.
Судя по всему, мне бы следовало вырасти, если не художником, то уж, по крайней мере, красавицей. Иначе, чем было моё рождение, если не обманом и чистой воды профанацией. Как могла моя мама не сокрушаться, глядя на то, что хожу я, сутулясь, волосы стригу безобразно коротко, а в качестве одежды не желаю признавать ничего кроме джинсов, одних-единственных с пятого по десятый класс, огромного свитера отца и кроссовок брата. По этой причине в школе и университете как-то по умолчанию считалось, что я из бедной семьи. Вплоть до того, что однокурсница, однажды пришедшая за каким-то учебником, не решилась поверить моей же рукой написанному адресу и позвонить в дверь, не могла я жить здесь, ну никак не могла, слишком это было для меня, чересчур. Попытки купить мне новую одежду заканчивались ссорами и слезами вначале моими, а потом и мамиными вслед. Из того времени вынесла я непреходящий ужас и отвращение к колготкам, школьной форме и новой незнакомой телу одежде.
Художником становиться я тоже не желала, было у меня, кажется, в детстве какое-то чувство цвета и композиции, а плюс к этим непрочным недопроявленным признакам гораздо более ощутимые свидетельства моих успехов, краски, карандаши, кисточки и многочисленные книги по искусству. Но рисовать я так и не стала.
Your daddy’s rich and your mother is beautiful, so hush little baby don’t you cry.
- Ну, как тебе объяснить? Вот представь, что ты спишь и завтра тебе на работу и всё такое, а кто-то пришёл разбудить тебя.
- Зачем?
- Потому что этот человек проснулся ночью, подошёл к окну и увидел, как красиво в нём отражается ветка яблони.
- А зачем будить?
- Ну, потому что он увидел это и понял, что не только он должен видеть это. Что он не может допустить, чтобы ты спала и лишилась этого чуда, этого знания, потому что хотел поделиться своим переживанием, своим ощущением этой красоты, потому что оно было слишком велико для него одного. И потому что он знает, что ничто не может быть важнее это мгновения, этого чувства и этой ветки в окне. Что всё ерунда, а это и есть самое главное. Понимаешь?
- Да ты мне скажи, что нужно понять. Я пойму. Только к чему ты всё это про ветки. Думаешь, я не понимаю, где красиво, а где нет?
- Я не об этом. Я о другом!
- О чём?
- Ну, я же тебе говорю, что ты почувствуешь? Разозлишься, что разбудили, подыграешь, чтобы не расстраивать, типа да красиво, пойдём спать, испытаешь чувство благодарности за то, что тебе не позволили пропустить это мгновение. Что? Что ты почувствуешь?
- Ну, вот ты опять намекаешь, что я тебя не понимаю, не чувствую. Только не у всех есть время такой фигнёй заниматься. Все видят эти ветки, все понимаешь, не стала бы я будить, жалко бы мне стало человека. А про ветку можно и утром рассказать.
- Ты не понимаешь. Что это самое главное, самое важное.
- Что?! Ветка?
- То, что один человек, который может увидеть это отражение, и осознать, что нет ничего важнее, встречает другого такого же. Ну, вот знаешь, в жизни ведь нет мозаики, не бывает совсем никогда, а только интарсия в картинках, в словах, в ощущениях. А если ты видишь мозаику, разноцветные не связанные между собой кусочки значит, ты просто не видишь. А можно смотреть глубже на один слой, на два, бесконечно и никогда не увидеть дна. Понимаешь? Это совсем по-другому.
Ну, да так всё и было. Я не могу представить ни одного человека способного на такой глупый бредовый нелепый странный и прекрасный поступок. Но было именно так. Папа разбудил нас ночью, меня, маму и брата и мы пошли в его комнату, чтобы увидеть как за окном в призрачном свете фонаря плывет, едва касаясь стекла, отражение яблони. Больше мне так и не удалось уснуть, ни в ту ночь, и никогда потом. Непрочное и зыбкое отражение ветки в оконном стекле зимней ночью пережило и саму яблоню и весь яблоневый сад. Проросло и пустило в сознании зыбкие свои призрачные корни. Росчерк сумрачной ветки в заоконной зимней тьме стал скрипичным ключом, открывшим царапины нотного стана, в котором должны ещё были в неопределённо отдалённом времени расцвести шрамы будущих нот. После этого вся жизнь превращается в поиски отражений и теней, в поиски новых шрамов и новой боли. В поиски человека, которому можно показать свою ветку в окне.
Если снова войти в этот старый дом, подняться по крутой лестнице на второй этаж и войти в мансарду со скошенным деревянным потолком, то можно вновь посмотреть из окна на яблоневый сад, в котором почти уже не осталось яблонь, можно поискать глазами ту яблоневую ветку, которой тоже уже давно нет, и, не оборачиваясь ощутить, как за спиной стоят мужчина и женщина, мальчик и девочка, среднестатистическая счастливая семья, и смотрят в окно сквозь меня из своего давнего сна. За окном идёт снег, а в комнате цветут защищённые от холода прихотливые одомашненные фиалки и кактусы. И в этой эдемской зелени, в этом допотопно счастливом саду прорастают, питаясь разлитым в воздухе теплом и любовью человеческие дети, не ведая искушений и соблазнов, потому что не знают запретов. Стоять, прижавшись лбом к холодному стеклу и знать, что у этих четверых впереди много-много счастливых дней и не так уж много счастливых лет.
Хочешь, я покажу тебе, как в окне отражается ветка?
