Дженнифер
В этом году я поступала в педагогический институт на факультет русского, английского и литературы. Поступала, и на своё горе поступила. Там я нарвалась на всезнающую стаю ботаников, для которых самой важной темой было правописание гласных в корне после шипящих. Я долго пыталась понять этих странных людей, но мои попытки оказались напрасны. Эти люди безнадёжно », а также одну девушку, которой я всё же сумела втереть, что есневменяемы. Хотя там я встретила удивительную представительницу класса «ненормальныхть всепоглощающий огонь музыки «Muse». Кстати о той, что «ненормальная».
Зовут её Олеся. Но я называю её Дженнифер. Это особая история. После вступительных экзаменов мы проходили летнюю практику в институте. Как истинные мастера филологического дела мы драили полы, собирали мусор, красили стены… Работа не самая тяжкая и грязная, нежели та, что имела место быть у предшествующих факультетов, отрабатывающих практику до нас. Мы перезнакомились с девчонками, узнали кто откуда, где раньше учились и т.д. На практике я и познакомилась с Дженни. Она в свою очередь прозвала меня Марго.
Судя по всему, я ей понравилась, точнее мы нашли общий язык. Она оказалась единственной с кем я могла там общаться без напрягов. Например, там была мадам, которая умудрялась перебивать меня, когда я пыталась ответить на заданный ею же вопрос, который был больше похож на утверждение, о том какие же всё-таки мужчины непорядочные, а подруги стервы. Я успевала ответить только: « Я думаю…», как тут же она, будто бы не замечая сказанного, начинала новую песню о проблемных социальных взаимоотношениях.
Дженни совсем не такая. Она умеет говорить и умеет слушать. Тема разговора может быть любая, всё равно разговор клеится. Дженнифер не похожа на веснушчатого работника ботанического сада в очках на плюс двадцать пять в толстой чёрной оправе. Но и на размалёванную кондукторской помадой девицу в кофточке с голубыми перьями она тоже не тянет. Она естественно красива и проста. Просто идеал естественности.
Часто мы с ней смеялись на лекциях. Над чем точно я не помню. Да и вообще я сомневаюсь, что у нас были для этого какие-нибудь причины. Нам просто было дико весело. Что же до меня, то я испытывала примерно такое же чувство, что и мартышка, которую после пяти лет заключения выпускают на волю. Возможно, поэтому моё поведение тогда у окружающих ассоциировалось именно с повадками дикой мартышки.
Целых два месяца я терпела крушение собственной воли среди непонимания навязчивых ботаников. Но засим моё «alter ego» отправило волю в тумбочку, и я, наконец, бросила неблагодарное ремесло разгребания филологических сугробов. (Эту фишку я позаимствовала у Харуки Мураками).
Ну а что было дальше, вы прочитали в части «В следующий раз».
Я часто вспоминала об институте и всё думала, что же со мною бы было, останься я в нём и дальше. Была бы я развязанной пропускающей занятия кукушкой? Или же на меня распространились бы эти вредные грибки вечного состояния учёности? Я не знаю. Да и совсем не жалею о своём поступке. Такая уж я. Не могу я идти против своей воли. Это всё равно, что против ветра…
Я ушла очень быстро и даже не с кем не попрощалась. Даже не попрощалась с моей Дженнифер. Я очень часто о ней вспоминала. Однажды я поймала себя на мысли, что совсем ничего о ней не знаю. На этот раз было похоже, что говорила я, а не она. И тогда меня охватила такая тоска. Как будто на тебя рушится небо. В горле что-то невыносимо горькое не давало признаться самой себе, что я потеряла друга.
А ещё помню играла песня «Sing for absolution». Она же играла у меня в плеере, по дороге в институт, когда я его еще посещала.
Как-то мы засели за песни, и я ездила из моего города в славный город с выбитыми стеклами Дрезна. Город этот просто чудо. Каждый пятый здесь музыкант, каждый десятый из них трезвый музыкант. Вот такая вот статистика. Вокруг старинные казармы, в которых живут наркоманы. Жизнь здесь стёрлась ещё во времена всемирного потопа. Готичный парк – главная достопримечательность этого города. Здесь я каталась на качелях. Я просто обожаю качели. Они напоминают мне о моём беззаботном детстве. И о том, что мне в детстве втемяшилась та идея, что состояние человека при раскачивании на качелях близко к состоянию невесомости.
Так мы записали песни «My Shakespeare», «Deaf Derailment» и «Senility». Работа над песнями была увлекательной до такой степени, что мне снились мажорные и минорные аккорды, микрофон и господин Бах, который придумал «Хорошо темперированный клавир».
Однажды я ехала в электричке домой. Я слушала плеер, ну и конечно собственные деструктивные творения. Неожиданно я почувствовала, как кто-то одёргивает меня за рукав пальто. Обернувшись, я увидела свою Дженнифер. Она улыбнулась мне во все 32 зуба. Я была очень рада её видеть. Ещё больше я была рада видеть то, что она рада видеть меня. Она спросила меня про жизнь, поздравила с прошедшим днем рожденья. Потом попросила меня дать послушать то, что я слушаю. Это была песня «Psychodelique». Она спросила, кто это поет. Я ответила, что это я.
На платформе мы обменялись телефонами и разошлись по своим сторонам.
Спустя несколько дней я ей перезвонила. Она снова была рада меня слышать. Мы поговорили об экзаменах и о чудо - институте. А затем о музыке. Музыка ей очень понравилась. Она посоветовала мне поступать в консерваторию. Мы посмеялись. Но потом она мне сказала: «Вот где жизнь!» И тогда мне стало как-то очень странно. Даже Рахманинов в ушах заиграл. Какое-то странное у моей жизни начало. А может это и есть верно? Кто знает, как должно быть?