Только ли фантазия моя создала тебя, Кора? Было ли сном всё или ты веришь, убеждена в реальности нашей с тобой встречи? Никто не знает, насколько прочным может быть вымысел, насколько пугливо настоящее. Никто никогда не помнит всей правды и не может быть до конца уверен.
Не сохранив никаких дневников, писем, вещей, нельзя быть таким выспренно счастливым, каким я ощущаю себя весь этот год без тебя. Айван ругает меня и требует отправляться в далекую замшелую лечебницу, чтобы там из меня вытрясли всю тебя, выжгли по кускам и память, и сны. Я берегусь, как могу, но блуждающий взгляд мой выдает образы, которые я рассматриваю тщательно, будто скрюченный сыщик, используя самое мощное увеличительное стекло на Земле. Я смотрю на тебя сквозь наше лето, когда я ввязывал в нетяжкие ребусы твое имя, твои слова, твои волосы и руки. Каждую букву любого языка я прежде пробовал твоим языком, держал за твоей розовой щекой, и если произносить их тобой было неприятно, я навсегда отказывался от этих слов, от этих людей, от целых стран.
Я жил только там, где могла дышать ты. Следить за твоим дыханием – это и было основной работой моей, Кора. Утром ты дышишь прерывисто и часто, в полночь ты усмиряешь воздух вокруг себя четким ровным неспешным ритмом, в пятичасовой чайный бум ты, обжигаясь, нежно выдуваешь поверх чашки легкую пыльцу меда и мяты. Я хватал губами любой из этих вздохов и, когда места для новых не оставалось, я выкрикивал их все разом, склонясь над твоим лицом или животом. Часто ты не давала опомниться мне, тут же заполняя меня вновь, но совсем полностью, выдавливая даже миллиметры моей свободы и пустоты. И потом день или два я все еще слышал твой крик, питал кровь твоим воздухом. А сердце моё давно стало лишь рантье, живущим за счет нечастых встреч с тобой.
По минутам, секундам я могу расписать каждый день, когда ты была на расстоянии протянутой руки к тебе. Я ощущал все, и забившийся камешек под твоей пяткой, и лямку сарафана, натиравшую тебе плечо. Да и сам я становился твоей обувью, одеждой, духами. Иначе бы мне было не выжить.
Первая встреча, как рождение, запомнилась нетвердо, смазанным мазком жирной масляной краски. Она не высыхает, блестит и не дает отвлечься, рассмотреть подробно всю композицию, приковывает взгляд, назойливо требует внимания. Ты была на 13 странице, в разворот. Твой создатель выбрал тогда пастель, до сих пор я не пойму, зачем было прятать тебя в один оттенок. Хотя, пастель обязывает писать пальцами, я могу простить его слабость. Лепить тебя руками, отбросив кисти, конечно… Я увидел тебя в витрине книжной лавки, ты была божественна.
Носить тебя с собой было невозможно, я ни за что не выдержал бы складок на твоем теле, никогда бы я не нарушил твоего совершенства, гармонии линий, теней, переливов, штрихов. Я располагал возможностью свиданий, только у себя на чердаке, где шумные голуби следили за нами, но птицы по счастью не могут ничего никому разболтать. Они смолчат и про треугольную вмятину под твоей шеей, про сгиб локтя, сжимающийся от поцелуя, про нитку бус позвонков, образующих незнакомые океанские рифы, если тебя нежно свернуть клубком. Да и я не расскажу никому, поверь.
И вот сегодня ты хочешь сказать мне что-то, спрашиваешь о реальности, о жизни, о правде и истине. Как могу знать я? Я, который пять лет питался только тем хлебом, что размягчал своей слюной для тебя, пропитывал собой, чтобы ты могла оживать, чувствовать, спать, дрожать от холода, плавиться на солнце. Что может знать о жизни твой раб и моллюск без раковины из прошлого и будущего. У меня есть лишь хрупкое сейчас, пока я вижу твой рот, приоткрытый в улыбке, твое плечо, ловящее солнечного дурака-зайца.
Ну вот ты и сказала мне всё. Я так боялся, так уничтожал себя этим страхом, что и не жил, крадя последние секунды у тебя живой. А теперь, когда ты так легко выговорила слова о том, что уходишь, оставляешь меня одного, я облегчен. Свобода заполняет мою пустоту, и я похож на слишком раздутый воздушный шар, перетянутый стропами, как кабацкая колбаса с той лишь разницей, что о начинке могли бы спорить самые въедливые гурманы.
Твой осыпающийся кирпичной пылью последний волос еще лежит на моем столе, остывая. Дождь размыл последний вензель подписи художника и даты, глаза твои слились ручьями к круглым изворотам коленей, бумажный лист свернулся от влаги, внутри остались лишь пастельные остатки неясными отпечатками. Исчезла Кора, моя нежная Кора.
О, Марша, грифель был слишком жесток для тебя, для твоих нежных бедер этот идиот выбрал совсем не тот нажим. В тот год тебя выпустили отдельным изданием, и я успел перекупить его в с лотка у какого-то мерзкого немца. Как ужасно ты смотрелась в его доме, где он позволял себе пить дешевое пиво вблизи четкого твоего абриса цвета стального неба. Я запомнил все, и край платья, и кошку вдалеке. Никогда я не смогу отпустить тебя, милая моя и никаким ластиком не вытереть тебя с глаз моих.
