Набрякшие холодной уже водой октября облака, тучные, округлые, тяжело плывущие по небу, все еще мерялись силами с ветром. Тот был зол и нетерпелив, берясь слизать всю эту пену с нежно голубого купола, чтобы освободить место для своего яркого любимца, дать солнцу светить свободно. Окно Наташиной комнаты в подобные живописные дни становилось одновременно и законченной, и движущейся картиной.
Тетушка уже приказала убирать со стола, и Нюта несла поднос с прозрачным фарфором на кухню, где кухарка обычно сетует, что остатков опять слишком много. Наташа скучала у тетки вторую неделю, коля пальцы иголкой с цветной яркой нитью, все никак не желающей расцвести букетом в плену деревянных пальцев. Глухую тоску ее провинциальный город принимал со злорадством, ничуть не жалея столичную модницу в лаковых высоких сапожках. Он услужливо разливал лужи во всю мостовую, чтобы нельзя было бы ей аккуратно и ладно ступать вдоль главной улицы, а приходилось бы, придерживая край одежд, по-цапльи широко шагать, перепрыгивать или топтаться в нерешительности, не зная, как сберечься. Обещанного осеннего бархата в этом году не случилось, алые и желтушные листья падали, намокнув, не танцуя вальсов и легких кружащих мазурок.
Всей-то радости у Наташи было проведать дружку Асю, умевшую ловко гадать на картах и разбирать судьбу по ладони. Да еще пара заброшенных с зимы романов и сейчас послушно ожидали ее теперь у нового изголовья теткиной кровати. Мысли в голове бродили вяло, тягуче переплавляя прошлое и настоящее. Будущее зрело такими легкими и незамысловатыми мечтами, что мешало размышлять. Отжившие вчерашние дни и неспешные, береженные от случайностей, дни сегодняшние. Наташа была покойна, чувства ее дремали. Еще десяток подобных незамысловатых дней, пару визитов к братьям, две шляпки на заказ, пара коробок с масляными пирожными и хрустящие развороты исписанного девичьего дневника. А там и пора настанет собираться домой, где весело будет привирать подругам про романы с несуществующими провинциальными повесами, предлагать в доказательства стихи, списанные с французских.
В тот четверг Наташу послали с письмом к доктору Ворохову, они давно не видались. Старик всегда просил Наташу наведываться, когда она приезжала в город, он выхаживал ее в младенчестве и с тех пор производил осмотр, как ликующий пират любуется на давно награбленное золото, бережно радуясь совершенным когда-то подвигам. Посетителей в приемной было достаточно и Наташе пришлось присесть на пухлый, розовых пуф с массивными золочеными ножками, воображающими себя мощными атлантами. На столике рядом лежала позабытая кем-то книга в вощеной обертке.
Через час Наташа успела подробно разглядеть каждого посетителя, приписать ему пару потешных недугов, придумать невероятное лечение и заскучать окончательно. Бродя взглядом по паркетному полу, шелковым стенам, сталкиваясь со световыми зайчиками от хрусталя и проигрывая эту яркую битву, побежденно щурясь, она заинтересовалась забытой книгой. Рассеянно прочитав первые строки, она, словно опомнившись, взглянула на название. То ей оказались незнакомо и она открыла книгу еще раз, но теперь уж наугад. В середине бабочкой распахнувшейся книги лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Она развернула его, бросив все же опасливый взгляд на сидящих поодаль женщин. Это было письмо. Ровным строем островатые буквы прошагали почти весь лист.
В письме было так: « …. однако ты всегда можешь быть уверен, что в памяти моей останутся все слова, которые ты говорил и писал мне, согревая мою тоску по тебе. Я коплю их, берегу и аккуратно прокладываю лавандой, чтоб ничто и никогда не смогло бы потревожить их. Они лежат не ворохом, мешаясь друг с другом. Нет, они привязаны шелковой, ластящейся лентой к каждому нашему дню. Произнося их самой себе за тебя, я могу дышать и не болеть так отчаянно от серого дня, от постылых желтых фонарей, от каждодневного дурного чая, который здесь нескончаем. Я добавляю твои слова к кофе, и нет сливок нежнее.
Не горюй, что мы не увидимся более с тобой, к чему печалиться. У меня всегда будут твои слова, молитвой останутся они в горле моем, когда я стану перебирать их. А у тебя будет Анна. Ты знаешь, что она совсем еще глупа, но это только оттого, что ей не довелось сбыться для кого-то. Я встретила тебя раньше, я выигрывала у нее всегда даже в детстве. Но всегда я делила выигрыш с ней, не умея радоваться в одиночку, прятать в карманах восторги, за щеками держать счастье. Мы с ней рождены в один час, одной матерью и потому мы есть отражение друг друга. Близнецов часто хотят видеть едиными, и мы не противились. Анна нежный друг, трепетная девица, мои рыжие волосы в ней отразились с лихвой, она как никто умеет вскинуть голову, чтобы русалочьи волны пронеслись вдоль с дрожью. О ней не стоит тебе знать больше, ибо незачем читать книгу с конца. Поезжай в Берлин, этот промозглый город с радостью выдаст теперь тебе ее, не поскупится на приданое, легко обеспечит случайную вашу встречу.
Теперь, когда я умираю, я облегченно оставляю тебе свою точную копию, свой слепок, щедро одаренный возможностью начать все сызнова, войти в реку невероятный второй раз.
Анна, конечно, полюбит тебя. Прощай….»
Наташа поймала сердце, выстукивающее африканские ритмы, и бережно вложила листок в книгу. А ее десять оставшихся не виноватых дней в этом городе, взбрыкнув, понеслись, полетели вслед за кем-то в Берлин, за рыжими волосами, за шелковыми лентами слов, за надеждой, за страстью, за лавандой пересыпанных в горле признаний, за вязью судеб, оставив красивую смерть между забытых страниц.
