БЫ

Каждый приходит на берег моря и кидает в него камень.
Тысячи лет. А море не мельчает. Глотает оно их что ли?

***
Я могла родиться мальчиком. Мальчиком Кириллом. Кирилл мог стать кинорежиссером, - так хотели родители. Но Кирилл не родился. Родилась я. Если бы Кирилл все-таки родился, меня бы не было. Что бы изменилось? Ничего. Я бы не узнала, как хорошо жить. Но я бы не расстроилась, ведь меня бы не было. На полке регистратуры детской больницы не лежала бы карточка 8670 с историей о свинке и моем ежегодном ОРЗ. В классном журнале не было бы моей фамилии, а за последней партой было бы свободное место. У какого-нибудь абитуриента была бы возможность поступить в институт – конкурс был бы чуть меньше. Вот и все что могло бы быть, если бы меня не было. Думаю, история болезни уже уничтожена. Классный журнал с оценками тоже. Личное дело еще полежит в архиве института несколько предписанных правилами лет. Скоро не будет и меня.
Но как хорошо жить, Кирилл. Если бы ты только знал, как хорошо. Бедный. Бедный мой Кирилл.    

Счастливое имя
Больше всего на свете Лике нравилось ее имя. Все что угодно вокруг могло изменяться, становиться лучше или хуже, переходить в разряд безразличного, но имя оставалось самым красивым словом в мире. Попадись Лике под скучающую руку бумага и карандаш, она старательно выводила свои четыре буквы. Окажись Лика на берегу водоема, она первым делом искала заостренную палочку, чтобы начертить любимое имя на песке. Она была искренне благодарна родителям, но не столько за свое имя, сколько за то, что ее не назвали чужим. Нет ничего хуже, чем быть Наташей или Юлей, - говорила она. Иногда рядом оказывались Наташи или Юли, и Лике становилось неловко. Бывало, она выходила из положения, переходя на шутку, тогда Наташи и Юли признавались, что тоже терпеть не могут свои имена.
Лике не нравилось ни одно другое женское имя, это ее мучило. Что если у меня родится дочка. Как я ее назову? Две Лики в семье – это слишком мучительно. «Здравствуйте, позовите Лику к телефону. – Вам какую, большую или маленькую?» Нет, этот вариант однозначно не подходит. Можно назвать Никой, но тогда придется переспрашивать: «Кого? Лику или Нику?». Однако пока проблема выбора имени для дочки перед Ликой не стояла, к тому же вдруг она забеременеет мальчиком?   
Она никогда не принимала абстрактные теории, но в то, что имя влияет на судьбу человека, верила. Не так беззаветно как мужик, которого видела на днях по телевизору, но все-таки. Мужик пришел на ток-шоу и с пеной у рта и безумием в застекленных толстыми линзами глазах уверял, что только имя ведет человека по жизни. Ни Бог, ни судьба, ни природа не имеют значения, только имя. И если у вас неподходящее имя, жизнь будет ужасной. Надо менять имя. Надо придти к этому мужику, заплатить ему, и тогда он выберет вам стоящее имя. Это все бред, - думала Лика. Конечно, если в молодости родители поддались идейному воспитанию и назвали ребенка Перкосрак, нет иного способа стать счастливее, кроме как сменить имя. Что такое запуск первой космической ракеты по сравнению с целой человеческой судьбой?
В жизни Лике попадались Кати, они были просты и неоригинальны, попадались Анжелы, они были толстыми хохотушками, знакомые Сергеи очень активные и деятельные, а недавно она прочитала у Довлатова, что Михаилы склонны к ранней смерти. Довлатов приводил примеры: Михаил Лермонтов, Михаил Булгаков. И мой папа, - сказала Лика в полголоса и перевернула страницу.
- Что, простите? – удивленно спросил сидящий рядом молодой человек. Лика оторвалась от книги:
- Вас как зовут?    
- Миша, - смущенно улыбаясь, ответил он. Совпадение, - решила Лика и быстро выскочила из вагона. За спиной с грохотом закрылись двери. Чуть не проехала свою станцию. Миша вывернул голову и растерянно смотрел ей вслед через мутное стекло вагона, на котором черным маркером кто-то наспех написал: Sex.
Она шла по платформе метро и пыталась припомнить знакомых или известных женщин с ее именем. Какие они? Ни одной не вспомнила. А какая она? Она счастливая.
Недавно она видела передачу,  - у журналистки в студии был гость. Журналистка спросила его: «Скажите, вы счастливы?». Он ответил: «Да. Я очень счастливый человек. У меня любимая семья, хорошие дети. У меня есть возможность заниматься любимым делом и еще получать за это деньги. Я очень счастливый». Когда беседа кончилась, и гость ушел из студии, журналистка попыталась создать конфликт: «Вы заметили, кого не спроси, все счастливы. Ну, прямо рай на земле. Аллилуйя!» - она иронизировала и не верила счастливому человеку. А Лика верила. Потому что знала, что такое счастье. Она даже вывела определение счастья в двух частях.
1. Человек не может быть счастлив постоянно. Счастье – это мгновение. Мгновение душевного оргазма. И счастлив тот, кто умеет прислушаться к себе и к миру, уловить это мгновение и испытать этот оргазм. И чем больше таких мгновений в жизни, тем счастливее человек.
Весна. Солнце. Холодный ветер. Идут две женщины. Одна идет быстро, смотрит под ноги, решительно обходит лужи, исчезает за поворотом. Другая идет медленно – она на костылях. Она выходит из тени от высокого дома, останавливается, смотрит на небо,  и, прищурившись от яркого света, напевает мелодию, улыбается, - у нее мгновенье счастья, душевный оргазм. Мимо идет мужчина. Женщина с костылями мешает ему пройти, приходится одной ногой наступить в лужу. «Дура» - бубнит он. Он несчастлив. 
2. Счастье – существительное прошедшего времени. Оглядываешься назад и осознаешь, что был счастлив. Чем дольше живешь, тем больше счастья. Старики говорят: «Я прожил счастливую жизнь».
Сидит человек на горячем песке у берега моря – он в отпуске. Рядом с ним любимая девушка. Он счастлив, но не осознает этого. Думает, что это обычный день его обычной жизни. Приходит зима. Человек один в городской квартире, вспоминает лето и думает: «Господи, как я был счастлив». Его счастье будет в прошедшем времени до тех пор, пока по весне он не встретит женщину на костылях, пока не остановится и, как она, не посмотрит на яркое небо.
Лика подумала, что у гостя в студии много осознанных мгновений счастья, а у журналистки счастье только в прошлом.
- Дура, - сказала Лика и переключила канал.

***
В метро столько людей. Сидела в вагоне и представляла их всех мертвыми. Женщина весело рассказывала что-то своему, наверное, мужу. Широко раскрывала глаза, улыбалась. Я ее представила. Страшное зрелище. Бледная, каменная, загримированная. Мужа жалко стало. Видно, что он ее любит. За руку держит. Вот так, сегодня в метро ехала, а завтра загримируют. А он даже не увидит, какая она будет в старости. Запомнит ее молодой.
У дверей «не прислоняться» стоял толстый мужик и прислонялся. Ему непременно надо похудеть ближе к смерти. А то друзьям тяжело будет гроб нести. Хотя, если зимой умрет, то его на специальных санках можно покатить. А гроб придется особый заказывать - крепкий, чтобы он в нем не провалился. Такой гроб дороже стоит.
Бабушка вошла. Старенькая-старенькая. Лицо  в складках, подбородок острый торчит, видно все зубы выпали, а взгляд такой шустрый, неспокойный, глазки влажные. Пальтишко бежевенькое на ней с крупными пуговками и платочек коричневый. Я ей место уступила. Такая бабушка будет смотреться естественно, даже приятно, когда такую бабушку хоронят. Никто не плачет. Все радуются, что она так долго прожила. Она лежит так мирно, на нее снежинки падают, она улыбается. Хорошая бабушка.   
В проходе проехал инвалид в коляске. Без ног. Наверное, на войне был. А таким целый гроб заказывают или половинчатый? Скорее всего, целый, чтобы как у всех.


Новые слезы
В редакцию Лика пришла к одиннадцати. Раньше тут делать нечего. Журналисты народ ночной – по утрам отсыпаются. Уборщица уже смыла следы вчерашнего дня рождения курьера Федора и открыла окна. Федору подарили удобную кожаную сумку, а то он ходит постоянно с потрепанным пакетом, даже неудобно перед коллегами из соседних изданий. Пришлось скидываться по триста рублей. Лика собиралась купить новую помаду на эти деньги, теперь придется подождать до зарплаты. Федор был рад подарку, хотя Лика хорошо знала, что он предпочел бы получить оперативку для своего домашнего компьютера. Она не раз говорила на редколлегии о желании Федора, но коллектив остановился на сумке – это важнее. Бедный Федор вчера так напился коньяка, что его вырвало прямо в коридоре, около лифта. Лика полчаса бегала по  мужским туалетам, чтобы его найти и оказать первую медицинскую помощь. Медицинская помощь не понадобилась, понадобилась моральная. Бледно-зеленый Федор сидел на мраморном подоконнике, прикрыв глаза. За его спиной чернело окно, сквозь которое мерцал, маленький сверху, вечерний город. 
- Ну, ты как? – тревожно спросила Лика.
- Уже лучше, – утирая рот рукавом, вяло произнес Федор.
- Дядя Федор, когда ты уже пить научишься, а? Я же тебе моргала: пей по половинке, ну?
- Я учусь.
- Плохо ты учишься, - на двойки. Я буду с твоими родителями разговаривать.
- Не надо с родителями, они меня убьют.
- И правильно сделают, лучше никакого сына, чем сын-алкоголик.
- Лика, Ликочка, мне так плохо. Все крутится. И я там, в коридоре, натошнил, как я теперь на глаза всем покажусь?
- А ты думаешь, они никогда не блевали? Блевали, как миленькие, а потом еще мордой в блевотину падали и засыпали. Пойдем.
Потом Лика везла дядю Федора в такси, потом пила чай с его мамой и рассказывала, что ее сын отличный парень и что в редакции его все любят. А потом одна среди ночи ловила машину, ехала домой и боялась, что водитель завезет ее в какой-нибудь Шишкин лес.

Лика выглянула на улицу: в центре города ни деревца, одни иномарки и бизнесмены.  Зазвонил телефон.
- Алло, Лика? Лика, это Федор. Лик, я чуть попозже приду, ладно? Ты там предупреди шефа.
- Хорошо предупрежу. Тебе совсем дерьмово?
- Совсем.
- Мама дома?
- Нет. Слава Богу.
- Короче, Федор. Сейчас идешь на кухню и ешь что-нибудь полноценное и горячее. Понял? Потом ты должен сходить в туалет.
- По большому или по маленькому?
- По огромному! А потом примешь горячий душ, полчаса полежишь и на работу, окей?
- Окей.
- Лика, к шефу, – сказала говорящая голова, просунутая в приоткрытую дверь, - в комнате запахло перегаром.


- Привет, как самочувствие? – старательно принимая здоровый вид, спросил шеф.
- Да, нормально. Я же почти не пила в отличие от некоторых.
 Шеф понял, что с похмелья играет плохо, расслабился и стал самим собой.
- А вот Федор задержится, - предупредила она.
- Ладно. Лика, тут такое дело, Сашка приболел, а у него интервью с бабушкой с одной. Юбилей метрополитена надо как-то осветить, а она еще до нашей эры в метро работала, может неплохой материал получиться. Съезди, пожалуйста, а? А то она ни сегодня-завтра умрет, что делать будем?
- Вот алкоголики пособирались. Съезжу, давайте адрес.


Бабушка оказалась совсем старой. Она сама позвонила в редакцию и сказала, так, мол, и так, всю жизнь в метро проработала, на днях умру, люди и не узнают, как раньше метрополитен работал.
В квартире было чисто, но очень пахло старостью. У старости свой особенный запах. Это запах старого дерева, тряпок, пыли и старого человека. Иногда выйдет из лифта дедушка, придержит тебе дверь, пропустит, - едешь после него и нюхаешь как старость пахнет.
Бабушку звали Верой Максимовной, она была глуховата, слеповата, но, главное, жива. Когда она осознала, что к ней пришла журналистка, села на кровати поудобнее и первым делом достала из-под подушки коричневый бумажный пакет, в котором лежали скрюченные фотографии разных размеров.
- Это мой муж, он был метростроевцем, Сергей Петрович Татаров. Запишите где-нибудь. Записали? Это мой муж с Хрущевым, видите, Хрущев к ним на стройку приезжал. Это его фотография с военного билета. Это он с друзьями, у него очень много друзей было. Вот этот, видите, Александр Семенович. Александр Семенович с Сергеем Петровичем на рыбалку каждое лето ездили, видите у них удочки. А это они с Борей за столом сидят, Боря умер от болезни.
Лика смотрела на сморщенные глянцевые снимки и думала, как же раньше скучно фотографировали: с удочкой, с Александром Семеновичем, с Борей, за столом. А как фотографии печатали? Это сейчас сдал пленку, через час получи. А раньше – проявители, закрепители, красная комната.
- Это мы в Кисловодске по путевке….
- Вера Максимовна, вы могли бы рассказать, как вы пришли работать в метро?
- Да, я в тысяча девятьсот сорок втором году пришла работать. И с мужем там познакомилась.
- А какое тогда было метро?
- У-у-у, милый, метро, когда начиналось, всего пять станций то было, а я контролером работала.
- А какие станции вы помните, Вера Максимовна?
- «Парк культуры» помню, «Кропоткинскую», «Библиотека им. Ленина» была, «Охотный ряд»… и еще что-то, – Вера Максимовна занервничала, прижала руки к подбородку и собралась заплакать, – не помню, что-то еще было.
- А что входило в ваши обязанности? – отвлекла ее Лика.
- Я стояла в вестибюле, билеты проверяла, - гордо сообщила бабушка.
- А что тогда были билеты?
- Да, милый, билеты были. Это уж потом пятачки придумали, а вначале билеты были. А сейчас что, скажи ты мне, родимый?
- Сейчас карточки.
- Как карточки? Опять карточки? – испугалась старушка.
Лика потянулась за сумкой, достала карточку на проезд в метро и попыталась объяснить, как она работает. Вера Максимовна настойчиво отказывалась признавать в бумажке карточку. Лике пришлось согласиться, что это просто новый билет. Старушка была готова заплакать в случае несогласия, она очень переживала.
- А я тебе фотографии мужа дам, пусть напечатают в газете, вот тут он, смотри, какой красивый вышел, вот эту и напечатай.
- Вера Максимовна, вы уж не расстраивайтесь, но мы напечатать не сможем, у нас журнал другой тематики, – мягко объяснила Лика.
- Родимый, а ты снеси в газету с нужной тематикой, - дрожащим голосом попросила бабушка. На ее жидких выцветших ресничках повисла слезинка.
Старушка старая, а слезы новые. Каждый раз новые, - подумала Лика.
- Ну, погляди, какой красивый был.
- Да, красивый. Вы лучше эти фотографии никому не отдавайте, пусть они с вами будут, вам они нужнее.
С таким выражением лица, будто только что ей открылась истина, бабушка худыми морщинистыми руками вложила снимки в конверт.
Лика вышла на улицу, вдохнула свежий осенний воздух и заплакала.

***
Придти к человеку и сказать: ты умрешь через десять лет. Он начнет сажать дерево, растить детей, строить дом, писать завещание о том, чтобы дом достался детям. Когда все сделает, сядет под дерево, посчитает и окажется, что жить ему осталось один день.
С какими мыслями живут старые люди? Мы, конечно, все умрем. Не было на свете еще ни одного человека, который бы смог не умереть. Но одно дело, когда тебе двадцать или тридцать лет, да пусть даже пятьдесят, - смерть где-то далеко. Другое - когда тебе восемьдесят девять. Живешь и не знаешь, будет ли еще один день. Наверное, надо все дела доделывать, прежде чем спать ложиться.
Почему-то все пожилые люди говорят: да я то старый, что мне осталось пожить, это вам молодым….  Некоторые даже спокойно копят деньги на свои похороны и ходят на кладбище выбрать место получше. Бред какой-то. А может к старости людям открывается что-то такое, о чем молодые не знают?
Иногда я говорю себе: Лика, если все будет хорошо, ты умрешь через шестьдесят лет. - Так скоро. Это ужасно. Я испытываю то же, как если говорю себе: Лика, ты умрешь через три дня. Никакой разницы.
А старики? Они то действительно умрут через три дня. И  они знают об этом.


Голуби и верблюд
За окном летали голуби. Нарезали круги огромными стаями. Обычные городские помоечные голуби. Пролетали тучей мимо окна, неслись наискосок к соседней шестиэтажке,   огибали ее и обратно. Птица мира! Тоже мне. Птица гадости, птица мерзости, - Лика очень не любила птиц, голубей особенно. Чего они носятся туда сюда? Греются, наверное. Интересно, у них на лету глаза слезятся от ветра? Лика отдернула руку от батареи, - добросовестно топят. Дома тепло. Достала с верхней полочки кухонного шкафа два фужера из тонкого стекла, нарезала сыр, помыла красные яблоки. Скоро и вино должно подойти.  От вина всегда спать хочется, от водки чувствуешь себя свиньей, коньяк - самый благородный напиток. Но на халяву можно и вина.
Запиликал домофон.
- Кто?
- Телевидение, откройте!
На весь дом хлопнула тяжелая металлическая дверь подъезда, через мгновение лифт с шумом поплелся вверх. Лика выглянула на лестничную площадку. Появился нагруженный Данила: в одной руке пухлый пакет с логотипом ближайшего супермаркета, в другой – торт.   
- Пламенный привет работникам пера от работников топора! – рапортовал Даня.
- Привет, проходи. Это все мне? Какой ты молодец. Мама всегда говорит: мужчина должен стучаться в дверь к женщине ногами.
- Это почему?
- Потому что у него руки должны быть подарками и гостинцами заняты. Надевай синие тапки, подойдут?
- А побольше нету? – Данилкины пятки не поместились в тапочки.
- Нету. В следующий раз со сменкой приходи.
- Тогда гостинцев принесу в два раза меньше, одна рука будет занята.
- Знаешь что? Ходи босиком, у меня чисто.
Лика с Данилкой дружили с детства, сначала крепко и ежедневно, когда стали постарше, - слабо и редко. Но потребность раз в году пообщаться не ослабевала. С такой же периодичностью у Данилки появлялась новая девушка, и каждый раз он собирался на ней жениться. Он очень болезненно расставался с женщинами и очень эмоционально влюблялся. Чтобы понять мужчин, женщины читают мужские журналы, чтобы понять женщин, мужчины читают женские, а чтобы понять свою возлюбленную, Данила приезжал пить вино к Лике.
- Лика, я слышал про твоего отца. Я соболезную или что там говорят, в общем, мне тебя очень жалко.
- Спасибо, Данилка, - задумчиво произнесла Лика и заставила себя не думать о грустном. - Ну, рассказывай, - выкладывая на тарелку мясную нарезку, сказала Лика.   
- Че рассказывать? Работаю. Мама на два месяца в Париж уехала. У нее там знакомые. Она хочет свой спектакль протолкнуть. Кому там нужна мама и мамин спектакль? Так что мы кайфуем дома одни. Светка мне шарлотку через день делает. У меня скоро яблоки из ушей посыпятся.
- А ты ей скажи, чтобы котлет нажарила.
- Да неудобно как-то, она же старается. Да шарлотка, это еще терпимо. Она ребенка хочет.
- А ты?
- А я хочу Наташу из бухгалтерии, - виновато объявил Данила, разливая по бокалам красное полусладкое.
- А Наташа из бухгалтерии тебя хочет?
- Думаю да. Мы с ней курим на лестнице вместе, - гордо сказал он. И добавил - уже целую неделю.
- У-у, что-то ты затянул?
Данила искренне любил всех своих девушек. И о каждой он думал: это навсегда. Он был весьма симпатичным, нежадным, активным, в том смысле, что постоянно придумывал интересные развлечения: то в клуб, то на выставку, то просто с горки на санках. Все барышни в него влюблялись. А он в них разочаровывался. Данила не был негодяем: он еще никого не оставил с ребенком на руках, не начинал новые отношения пока не разорвет старые и со всеми девушками расставался по-хорошему, без скандалов. Все они согласны были поддерживать с ним дружеские отношения. Это потому что каждая надеется на его возвращение, - понимала Лика. Данила искал себе не подружку, а жену. Когда он понимал, что ошибся в выборе, честно в этом признавался и призывал к расторжению отношений. Этим он делал больно девушке, себе и мучительно терзался от своей жестокости.
- Что я Светке скажу?
- Ты Светку любишь?
- Люблю. Очень люблю. Но я понимаю, что она не такая как мне надо, я не смогу с ней всю жизнь прожить.
- Значит, не любишь. Когда ты полюбишь по-настоящему, тебе в голову не придет думать о том, такая она или не такая как тебе надо, понимаешь? Она будет необходима тебе со всем своим дерьмом, которое ты ненавидишь в женщине. У тебя в голове не останется места на размышления, все свободные места будут заняты любовью. А сейчас у тебя любовью занято только сердце, а голова занята Наташей из бухгалтерии.
- Да точно, откуда ты все это знаешь?
- Откуда…. От верблюда. Приходил с утра, принес воды два ведра, залил в два горба, про тебя все рассказал и в пустыню убежал.
- Здорово, сама сочинила?
- Ну не Пушкин же.  Данилка, ты так не переживай. Пей вино. Ты же был сегодня на улице, осень видел?
- Видел.
- Батареи дома затопили?
- Ну….
- Ты молодой, здоровый и красивый парень. Наслаждайся жизнью.
- Чем тут наслаждаться? Одни расстройства.
- Вот расстройствами и наслаждайся. Доживешь ты до девяноста лет, дай Бог тебе здоровья, станешь старым пердуном, будешь сидеть у подъезда на табуретке, на которую внуки тебя усадят в девять утра и заберут как стемнеет, и будешь ты вспоминать своих Свет и Наташ. И скажешь: «Хорошие были деньки, счастливые». Так зачем же ждать старости? Наслаждайся.
Данила стремительно допил вино из бокала и налил еще.
- Тебе легко говорить, когда ты все это не переживаешь.
- Ну, кто-то же должен оставаться здравомыслящим.
- Ладно. Проехали. А как у тебя с Димкой? Вы что расстались?
- Да.
- А чего? Вы так хорошо друг другу подходили.
Лика отодвинула блюдце с тортом, откинулась на спинку стула, вздохнула глубоко и сказала:
- Он умер.
- Как это?
- Мы никому не говорили: он сидел на героине.
- Передоз?
- Да. Последние полгода мы не общались. Сам понимаешь, ему не до меня было. Говорил, брошу – вернусь. Звонил. Редко заезжал. За неделю до смерти заскочил ко мне на пять минут, выглядел так плохо, но веселый. Фотоаппарат мне вернул, брал для своей мамы. А через неделю она звонит и говорит: у нас горе. Он умер. Похороны в среду.
- В среду? – переспросил Данила, как будто это что-то меняло.
- Да в среду.
- Ужас. Ты на похороны ездила?
- Знаешь, я сначала не могла решить, ехать или нет. С одной стороны положено поехать, да и перед мамой его неудобно не придти. А с другой, - я никогда на  похоронах не была, мертвых не видела – страшно. Не то чтобы я трупа боялась, - это все глупости. Страшно так глубоко во все это окунуться, я до сих пор не уверена, что не сошла с ума после того дня. Я как, не произвожу впечатление сумасшедшей? – на полном серьезе спросила Лика у Данилки.
- Нет вроде. Но ты какая-то другая. Очень взрослая.
- Папа тогда еще был жив. Помню я позвонила ему и спросила совета: идти или нет. Он, знаешь, что сказал? В жизни будет еще много горя, надо начинать привыкать к нему. Рано или поздно тебе придется пойти на похороны. Пойди рано. Первый раз самый тяжелый, надо его пережить и больше его не будет. Ты знаешь, папа оказался прав, когда он сам умер, я уже не испытывала такого ужаса от невозможности понять, что случилось. На папиных похоронах я уже не задавала глупых вопросов типа, куда же он делся, а может он не умер, и что, он теперь под землей лежать будет?
- И что? Ты поехала?
- Да. - Лика чуть подвинула пустой бокал в сторону Данилы. Он налил вина. Она уселась поудобнее и принялась рассказывать:
- Даня, это было ужасно. До среды я не плакала. Думаю, не буду плакать, - я сильная. А в среду меня как прорвало. Приезжаю, захожу в дом. Его мама напряженная такая, тихая, лицо белое. Проходи, - говорит, - только ты его, наверное, не узнаешь. – Бери стульчик садись, посиди с ним рядом. Я села.
А он, правда на себя не похож, как будто не Димка, а мужик какой-то. В костюме. Я теперь костюмы ненавижу. Идешь по улице, все мужики в костюмах. Такое чувство, что мертвецы из могил повылезали и ходят. Ну вот. Потом его в автобус понесли. Ребята, друзья его, несут, а я смотрю и думаю, - вдруг кто не удержит, гроб упадет, Димка вывалится. -  Представляешь, какие глупости в голову лезут. Потом все по машинам расселись, я в автобусе ехала с гостями и с Димкой. Кто-то предложил мне валерианку.  Я выпила. Приехали в церковь, всем свечки раздали, началось отпевание. Тихо так, только батюшка читает. И тут мне плакать захотелось ужасно. Стою, сдерживаюсь. Не получается. Хрюкаю в платок. Вышла на улицу, вроде успокоилась.
Потом поехали на кладбище, - там вообще кошмар. Стали его крышкой накрывать, а гроб не закрывается. Мать мраморным таким голосом:
- Может снять с него ботинки? - говорит.
Потом крышка все-таки поддалась и мужики застучали молотками, а маленькая старенькая бабушка убиваясь заорала:
- Тебя заколачивают, тебя заколачивают!
А мужикам то чужое горе привычно, один рассердился и рявкнул:
- Заберите бабку, она сейчас в яму свалится.
Ну вот, закопали Димку. Так что мы расстались.

Вино закончилось, и Данила сбегал еще за одной. Лика  почти не пила, поэтому он порядочно наклюкался. Он еще много чего рассказывал про неприятности на работе, про Натешек, Маринок и Светок, про своих друзей, про то как они напились в пятницу и про то как было плохо в субботу.
Прощаясь, в дверях, Данила театрально подумал и сказал:
- Знаешь, я очень рад, что Светка и Наташка живые.
- Я рада, что ты рад, - весело ответила Лика.

***
Сегодня переходила дорогу. Переходила по зебре. Дорога была скользкая. После дождя. Дожди начались. Осень же. Очень люблю осень, а дождей не люблю. Дожди хороши летом, ливневые, от всей души. Чтобы можно было снять туфли и идти босиком по лужам, и никто не подумает, что ты сумасшедшая. Просто туфли дорогие, а дождь сильный. Лужи глубокие, бегут вниз по улице – шумно. Городская пыль в песчинки превращается и между пальцев ног проскальзывает - щекотно. А мужики пьяные безобидные идут под зонтиком и спрашивают:
- Тебя как зовут, красотка?
- Лика.
- Не замерзнешь?
- Неа.
- Иди к нам под зонт.
- У вас там места нет.
- А мы все втроем потеснее прижмемся, - кричат они мне вслед.
А мужики все такие, им бы только прижаться потеснее. Ну и пусть. Мужики хорошие. Есть, конечно, уроды, но я таких только в кино видела. А… и в метро один раз видела, как парень женщину ударил. Она ему толи коляской на ногу наехала, толи толкнула. Он ее ударил, она завизжала на все станцию, - там эхо такое сильное. Двери закрылись, и поезд заехал в тоннель. Что дальше было? Если бы я оказалась на месте той женщины, я бы, наверное, заплакала. Села бы на пол и тихонько, но очень горько заплакала. Я вот только представляю себе такую ситуацию, и сразу плакать хочется. Люди плачут, когда им себя жалко. Когда бы человек ни плакал, он всегда плачет от жалости к себе. Даже когда кто-то очень близкий умирает, родственники плачут оттого, что им плохо -  жалко себя. Умершему уже все равно, а у близких горе. Когда беда можно и сдержаться. А если горе, то обязательно слезы.
Со школы помню: «Посмотрите налево. Если машин нет, дойдите до середины и посмотрите направо. Если машин нет, закончите переход». Посмотрела налево, дошла до середины – стою. Страшно. Машины несутся. Волга белая, за ней Мерседес тонированный, Копейка красная, потом Джип. Но Джип еще далеко. После Копейки пойду. Иду, смотрю на приближающийся Джип и думаю: скользко же, вдруг не успеет затормозить. Говорят, если у сбитого машиной человека ботинки с ног слетели, значит, труп, - можно даже скорую не вызывать. Но у меня сапоги высокие – не соскочат. А так не хочется сегодня умирать. И завтра не хочется. Вообще не хочется. Да нет, затормозит, куда денется.  Закончила переход.


Пиво со сметаной
- Алло, Юра? Здорово, это Лика.
- Здоровее видали и не боялись.
- Юр, слушай, ты мне нужен.
- Лечу к тебе, родная. Ща только в аптеку заскочу и к тебе.
- Зачем в аптеку?
- За презиками. Сколько взять?
- Дурак ты дурацкий. Мне про проституток написать надо.
- Напиши, Ликуся, напиши! Напиши, что они суки работать не хотят, им лишь бы дивиденды получать.
- Юрик, я серьезно. Давай встретимся. Ты мне поподробнее все расскажешь, я статью напишу, гонорар получу, стану богатая и счастливая. Сделай меня счастливой, пожалуйста. 
- Когда?
- Да хоть сегодня.
- Ну, давай часиков в десять, в кофейне, где в прошлый раз встречались.
- Спасибо, Юр, до встречи.
Хорошо иметь друга сутенера,  - подумала Лика, - без работы не останешься. Глупая шутка.
С Юркой они познакомились на лестничной клетке, - она мусор выносила, а он курил. Этажом выше живут его родители, поэтому он как, полноправный сосед, уверенно напросился на чай. Юра вообще был очень уверенный. У него был пистолет. Милиция об этом не знала. Еще у него была ярко-красная боксерская груша. Юрка вытаскивал ее в подъезд, подвешивал на перила седьмого этажа, так чтобы она свисала на площадке около мусоропровода между пятым и шестым, обматывал руки эластичными бинтами и колотил ее. Вечерами, услышав за дверью глухие шлепки, Лика отрывалась от компьютера и выползала на лестничную клетку. Она снимала с правой ноги тапок и, усаживаясь на ступеньку, подкладывала его под попу.
- Энергичней, энергичней, - смеясь, комментировала Лика, - больше злости. Что ты еле шевелишься?   - Юра старался не обращать внимания и не останавливаться. Вскоре он выбивался из сил, разматывал бинты, садился рядом с Ликой и, тяжело дыша, закуривал:
- Всем бошки поотрываю, - с иронией говорил Юрик, выдыхая столбик дыма.
- Юр, тебе надо вес набрать. Тебя мама кормит?
- Вроде кормит. Что сильно худой?
Юрка парень худой и высокий, с острыми локтями и коленками – долговязый. Чего он только не делал, чтобы набрать вес. Ел геркулесовую кашу, бросал курить, глотал дрожжи в таблетках, превышая дозировку, целыми днями лежал на диване, - ничего не помогало. Недавно он ввел в свой распорядок дня еще один пункт – пиво со сметаной перед сном. Лика возвращается домой и видит такую картину: довольный Юра в спортивном костюме с отвисшими коленками и вытянутыми локтями стоит около открытого мусоропровода и курит, а в руке у него огромная пивная кружка, наполненная мутной желтой жижей с пенкой и белыми сгустками.
- Будешь? – издевательски хихикая, прелагает он, стряхивая пепел в вонючий ящик мусоропровода.
- Нет, что ты? Пей на здоровье.
Потом они садятся у Лики на кухне и, прихлебывая из гигантской кружки, Юрка рассказывает. Лика обожает его слушать. Половину он придумывает. Но придумывает очень реально. Лика не знает где правда, а где вымысел, - она обожает его слушать. 

Юра голодно уплетал пирог с мясом, запивая зеленым чаем, а Лика заказала безалкогольный клубничный коктейль и капучино.
- Лариса, а чье здесь мясо? – с набитым ртом спросил Юра у проходящей мимо официантки. Девушка с именным бейджиком на груди остановилась и испуганно уставилась на него.
- Какое мясо? – не поняла она.
- Вот и я спрашиваю, какое тут мясо? – Юра ткнул указательным пальцем в откусанный кусок.
- Минутку, я уточню, - кротко ответила официантка и поспешила к барной стойке.
- Тебе не все ли равно чье там мясо? Чего ты к ней прицепился?
- Я бы с ней не отказался, - с удовольствием заявил Юрик.
- Да ты бы ни с кем не отказался. У тебя дома целый гарем, а ты чужим женщинам прохода не даешь.
- Ох, устал я.
- С чего бы это?
- Да замучился уже. В каких условиях живу, знаешь? Помимо нас с Маринкой еще пятеро девок. А квартира то однокомнатная. Толкотня, галдеж – негде приткнуться. Одна ванную часами занимает, другая сковородку тефлоновую отдраила до блеска – хоть выбрасывай – деревня! И постоянно живешь на измене, что накроют, - вроде как притон считается.
- Но зато денег нормально получаешь, разве нет?
- Ну, как сказать. Летом, конечно, хорошо было. Все пятеро отъезжали, а сейчас клиентов как будто сдуло. Не понимаю я этого, желание у мужиков что ли от похолодания пропадает?
- Да просто летом жены на дачах сидят, – квартиры свободные. Что ты сразу на здоровье нации наговариваешь?      
- Тоже верно. Летом как хорошо было: пятеро отъедут по полторы тысячи каждая – семь пятьсот. Пятьдесят процентов отдаю на точку. Ну, там, за охрану, за то, что крышуют. По полтиннику с каждой  - мамке. Вот и считай, семьсот на пять - три пятьсот заработал. А сейчас уже вторую ночь подряд только одна отъезжает – сплошные убытки, – объяснил Юра дожевывая пирог.
- А что это за мамка такая?
- Это свинина, - раздалось У Лики за спиной.
- Спасибо, я уже съел. Очень вкусно.
- Приятного аппетита. - Официантка по имени Лариса мило улыбнулась и исчезла.
- Ну, ты даешь, таких вещей не знаешь. Мама торгуется с клиентами. Спрашивает, кто их интересует: блондинки, брюнетки, худые, толстые. Она же и деньги с клиента получает.
- А ты тоже стоишь на точке всю ночь?
- Нет, это не обязательно, но бывает и остаюсь, надо проследить как мои девицы себя ведут, хорошо ли себя рекламируют.
- А почему ты все три пятьсот себе забираешь? Зарплату ты им не платишь что ли?
- Да какая им зарплата? Они мне должны – всю жизнь не расплатятся. Вот смотри, все по честному: за квартиру каждая должна тысячу в месяц, – раз. Я, допустим, повез кого-то из них на точку – пятьдесят рублей. Что я их нашару возить буду? – это два. Если она за ночь никому не приглянулась, я ее обратно везу – еще пятьдесят рублей, – три. Если у нее дни какие-нибудь мистические, критические, - она дома сидит. Значит, за каждый день должна мне возместить убытки – по полторы тысячи в сутки, – это четыре. А если она в ментуру попадет, мне ехать ее вытаскивать – там рублей пятьсот отдать придется, к гадалке не ходи, – это пять. Вот и считай, какая тут зарплата? Нет, я им, конечно, выдаю на колготки на всякие, раз в полгода вывожу на рынок – покупаю что-нибудь из шмоток. Да у меня рай, они это понимают. Вон другие: паспорт отнимут, запугают, изобьют пару раз для страху и вообще денег не выдают. Хорошо, если покормят. А что она может? Паспорта у нее нет, убежать боится, так и работает на дядю Васю. Но палку нельзя перегибать, я вот недавно по телеку репортаж видел, о том, как точку накрыли. Оказывается, проститутки все собрались и заявы накатали, так и так, паспорта отняли, бьют, не кормят. Так что с ними надо быть поласковее.   
- А чего они домой не возвращаются, если им так плохо?
- Да как? Они же все, как правило, с Украины, из Белоруссии. Денег на билет нету, таможня без паспорта не пропустит. Да и вообще, втягиваются они в это дело. Думают, вот еще немного подзаработаю, вот еще годик потерплю, а уж потом заживу как человек. Годики проходят, а они на том же месте и все мечтают, мечтают…. – Юра закатил вверх глаза, чтобы показать как они мечтают.
- Слушай, а где ты их взял то всех?
- А ты с какой целью интересуешься, тоже хочешь бизнес открыть?
- Да нет. Работа у меня такая – вопросы задавать.
- Где-то я это уже слышал, - недовольно заметил Юра. - Все очень просто. Едешь в какую-нибудь деревню, приходишь в сельпо на дискотеку, присматриваешь там девиц пофигуристее, таких, чтоб не простаивали потом, знакомишься и предлагаешь работу. Для них в Москву поехать, как для нас в космос полететь. Даешь им расклад,  так, мол, и так: за две отъезжаешь  - штука наша, делим пополам – пятьсот рублей за ночь чистыми у тебя в кармане. А уж потом, когда они приезжают, начинают работать, выясняют, что две тысячи за них никто не дает, и пошло-поехало: то за квартиру заплатить, то штраф, то у нее болезнь какая, то на аборт деньги нужны. Вон у меня одна беременная ходит - ни сегодня завтра родит.
- Что же ты ее домой не отправишь?
- Так  она работать хочет, говорит, рожу ребенка, в дом малютки отдам и дальше на заработки. Я сам в шоке, если честно. - У Юры в кармане зазвонил мобильный. – Алло! Да. Ну. Ну. Обе отъехали? Сейчас буду. Минут через тридцать. – Он удовлетворенно захлопнул телефон и переложил несколько сотенных бумажек из своего кожаного кошелька в дерматиновую книжечку официантки.
- Что, бизнес налаживается? – Поинтересовалась Лика.
- Две отъехали. Надо деньги забрать. Ты допила?
- Ага, пойдем. Подбросишь меня до метро?
- А ты себя хорошо вела? – строго спросил Юра, придерживая перед Ликой стеклянную дверь кофейни.
- Очень.
Юра засунул руку в карман куртки, и одна из припаркованных у обочины машин звонко пискнула.
- Только ты в своей статье не пиши, что это я тебе все рассказал, – забеспокоился он. – А то знаю я вашу свободу слова.
- Не волнуйся.  Я только твои паспортные данные и адрес укажу.

***
Если рожать, то осенью. Ранней. На рождество забеременеть и в сентябре родить. Земля еще теплая, мягкая. Говорят, сейчас уже от родов не умирают. Специально так говорят, чтобы больше рожали. А если не выживу? Родственники в больничном коридоре радуются, ждут отмашки от акушера, когда можно шампанское открыть. А он выходит и говорит: она умерла. Вот и рожай после этого. Нет, не буду никогда рожать. Или буду, когда жить уже совсем не захочется. Чтобы не жалко было случайно  умереть. Хотя, это вряд ли, жить всегда хочется. Почти. Если и не хочется, то час или два, а так чтобы девять месяцев не хотелось…. А если не рожать? Тогда кто-то не родится и не узнает, как хорошо жить. То, о чем мы не знаем -  не существует. А тот, кто не существует, вообще ничего не знает. Ему все равно. Зачем рожать, все равно умрет…. Главное, чтобы умер после меня. А то я не переживу. Так и должно быть: сначала родители, потом дети, потом дети детей – все умрут. Господи, какое горе.
Наверное, рожу. Вдруг выживу. Тогда счастливая буду. А нет – ничего и не узнаю. Тот, кто не существует, тот вообще ничего не знает. 

Анна в ванной.
- Федор, у тебя есть девушка? Тебе непременно нужна девушка. У тебя все лицо в прыщах. Скоро мама узнавать перестанет, - по-дружески сказала Лика.
- Какие могут быть девушки с такими прыщами? – Федор ладонью отодвинул волосы со лба и повернул лицо с выражением претензии к Лике.
- Ну да. Девушки не дают, потому что прыщи, а прыщи, потому что девушки не дают.
Они шли по Тверской, заходя в магазины и выбирая, на что потратить зарплату. Не то чтобы им нужно было обязательно израсходовать деньги, просто приятно гулять осенним вечером по городу и не отказывать себе в мелочах. 
- У тебя вон тоже никого нет, а прыщи не растут, почему?
- А с чего ты взял, что у меня никого нет? – возмутилась Лика.
- Да ладно, что я не вижу что ли? У тебя искорка в глазах. Мой папа говорит, что по глазам женщины сразу видно, есть у нее мужчина или нет. Если в глазах искорка, значит, она голодная и вышла на охоту, а семейные женщины сытые, поэтому без искорки. 
- Это он тебе в качестве уроков мужества рассказывает?
- Нет. Это он маме говорит, когда она уходит из дома с искоркой. Вроде как мама семейная, а с искоркой, значит, на охоту ходит, понимаешь его логику?
- Дурацкая логика, - обиженно сказала Лика. - Может твоя мама так любит твоего папу, что всегда голодная.
- Фу, не говори. Как представлю своих родителей за этим делом, так противно становится. Фу.
- Ага. Я помню в детстве кто-то из мальчишек пришел во двор и заявил, что дети вовсе не в капусте появляются, и подробно рассказал, чем занимаются мужчина и женщина чтобы родился ребенок. Я  тогда с пеной у рта доказывала, что мои родители этого не делали.
В потоке машин проехал длинный белый лимузин с тонированными стеклами.
- Пугачева поехала! – озабоченно произнес Федор.
- Да? – Лика посмотрела вслед автомобилю.
- Хорошо ей.
- А тебе что, плохо?
- У меня прыщи.
- Зато ты молодой, а она старая.
- Ну и что? Она еще ничего такая, в форме, – сказал Федор.
- Что, что…. Она умрет скоро, а у тебя еще вся жизнь впереди.
- У меня денег мало, а у нее много.
- Деньги дело наживное, а вот с прыщами надо что-то делать.
- Я один раз был у косметолога. Может еще сходить?
- Тебе не к косметологу, тебе в бордель надо. Хочешь, я тебе организую проститутку по блату? – шутливо спросила Лика. - Нет, я серьезно. Со скидкой.
- Нет, Лик. Я по любви хочу.
- Пока эта любовь придет, умрешь от старости, - подвела она итог разговору и открыла дверь в очередной магазин.
В отделе мужской одежды Лика выбрала Федору брюки и настаивала, чтобы он их купил.
- Да что я пидарь что ли? Смотри, какие они узкие и задница в обтяжку, - жаловался Федор, прыгая около зеркала примерочной в черных стильных брюках с прицепленной этикеткой на боку.
- Много ты понимаешь в задницах. Офигенные брюки. А попа у тебя самый дым! – Уговаривала Лика. – Ты знаешь, что по статистике семьдесят процентов женщин, оценивая мужчину, смотрят первым делом именно на их задницу. Не на плечи, которые ты пытаешься накачать, отжимаясь каждый день, и не на лицо. А ты все свое самое красивое прячешь под свои висячие шаровары. Оглянись вокруг: все красивые мальчики ходят в узких брюках и поэтому рядом с ними красивые девочки. И потом, они же не настолько узкие как у легендарного господина Кинчева, такие, что из них все вываливается. Они просто несколько заужены, и цена нормальная. Бери, не думай.
- А ты попадаешь в эти семьдесят процентов? – поинтересовался Федор, который уже задернул шторку и переодевался.
- Ну, в общем – да. Ты давай не болтай, сколько тебя ждать? Жарко уже. – Лика повернулась к зеркальной стене, достала помаду и принялась подкрашивать губы. В зеркале она увидела, как занавеска соседней примерочной кабины пошевелилась, и оттуда вышел молодой парень с такими же брюками, какие мерил Федор. Молодой человек как-то виновато посмотрел на Лику, опустил глаза и  прошел мимо, отдергивая свитер. Она, оценивающе, посмотрела ему вслед – у него была толстая задница, шире, чем плечи, - почти женская фигура, только груди не хватает. Парень густо покраснел, он слышал Ликин монолог. Неудобно получилась, - подумала Лика. – Хотя…. Нечего. Ишь распустились, глаз положить не на кого. Спортом пусть занимается!
Федор вышел из примерочной тоже красный, ему было жарко от переодеваний. Видимо его мучили сомнения, - с одной стороны брюки казались слишком узкими, а с другой Лика говорила довольно убедительно, а она всегда выглядела стильно – на ее вкус можно положиться. Это была вторая зарплата Федора, - в редакции он проработал только два месяца, - а до этого и вовсе сидел на шее у родителей, поэтому он еще несколько помялся у кассы, прежде чем решился, сказал – беру, и достал деньги.         
В соседнем магазине Лика купила себе кофточку. Федору она тоже понравилась, так как сильно просвечивала. Выйдя из магазина на шумную улицу, они, веселые и нагруженные покупками, встали у фонарного столба,  чтобы подумать, чем заняться теперь.
- Пошли в Мандональдс пожрем, - предложил Федор.
- Не, давай лучше чего-нибудь вкусненького купим и пойдем ко мне в гости, тем более тут рядом.
- Ну, пошли, а далеко идти?
- Минут пятнадцать, только зайдем в супермаркет за мороженым.
- Ага, и за пельменями какими-нибудь. Есть охота.

Лика всегда веселела от обновок, и у нее было слишком хорошее настроение, чтобы сидеть дома одной. Она решила, что за два месяца знакомства с ней, Федор проявил себя положительно и может быть допущен до семейных фотографий и любимых музыкальных дисков. Единственный  его минус – он не умеет пить, - но пить нечего, так что с этим проблем не будет.
Федор надел гостевые тапочки и прошел в комнату, заинтересованно оглядывая стены и потолок.  Лика давно заметила, что многие люди, попадая первый раз в какую-нибудь квартиру, начинают удивленно осматриваться, как будто попали в музей, в котором больше никогда не смогут побывать. Как будто в этой квартире жил Пушкин или Хемингуэй. Как будто пытаются запомнить все до мелочей. Потом спрашивают, откуда взялся тот или и ной предмет, потом говорят, как хорошо придумано то или это, потом их усаживают за стол, они выпивают рюмку коньяка и, наконец то, ведут себя естественно. Федор, засунув руки в карманы джинсов и шаркая тапочками, прохаживался по квартире:
- А это твоя квартира? – спросил он.
- Моя.
- А откуда она у тебя?
- Досталась от папы.
- А где твой папа?
- Может быть в раю, – грустно сказала Лика. - Ну…. Я так думаю, что в раю. Пошли пельмени варить.
- Пошли.
Лика занялась пельменями, а Федор уселся за стол и по поручению хозяйки принялся резать хлеб.
- А ты давно одна живешь?
- Почти год.
- Круто, наверное. Чего хочешь, то и делаешь. Везет тебе.
- Ты зря думаешь, что мне так уж везет. В этом есть плюсы, но ведь и масса минусов.
- Да какие тут могут быть минусы? Без родителей – кайф!
- Ну, такие, например, что надо ходить в сберкассу и платить за квартиру, надо мыть окна весной и осенью, надо вдевать одеяло в пододеяльник, а раньше все это делали родители. В конце концов, одной бывает просто скучно. Ты думаешь, я тебя почему в гости позвала?
- Почему? – понизив голос и боясь ответа, спросил Федр.
- Потому что ты прикольный, мне с тобой весело и легко, я тебя не стесняюсь, ты не обижаешься на мои шутки и терпишь мои поучения.
- А где твоя мама?
- Она вышла замуж и уехала.
- Вы с ней что, не видитесь?
- Почему? Она часто бывает в Москве.
Лика выловила из кастрюли отваренные пельмени, бросила их в растопленное на сковороде сливочное масло, поджарила до корочки, разложила по тарелкам и посыпала зеленью - получилось очень аппетитно.

- Алло, маам! Мам, привет. – Федор сидел на кухне за столом, одной рукой держал трубку, а другой ковырял ложкой в мороженом. -  Мам, я брюки купил…. Мне под них теперь новые ботинки нужны с острыми мысами…. Мам, слушай, я останусь у Лики ночевать, ладно?… В институт отсюда даже ближе…. Да не волнуйся ты. Ну, все пока.
- Федор, ты любишь большую подушку или маленькую? – кричала Лика из комнаты.
- Да мне все равно.
- Тогда большую. – Лика стелила Федору постель. – Завтра утром запишешь свой сон в гостевой книге. Все мои гости спят на этом диване, а потом записывают то, что им приснилось. Я отслеживаю тенденции сновидений. Готово, – подброшенная пухлая подушка приземлилась в изголовье дивана. -  Тебе завтра в институт?
- Да, - развешивая на стуле свой свитер, ответил Федор. – К девяти. Можешь мне будильник на восемь поставить?
- Хорошо. Все, спи. – Лика погасила свет, пошла в спальню, разделась и с удовольствием залезла под одеяло.
- Лик, - послышался в темноте шепот Федора. Двери между комнатами были открыты. – Ли-ка.
- Чего? – тоже шепотом ответила она.
- А ты могла бы в меня влюбиться?
- Да вряд ли. Если бы могла, уже бы влюбилась.
- Почему вряд ли?
- Ну, во-первых, ты для меня маленький, во-вторых, мне нравятся мужчины совсем другого типа, ты к ним не относишься.
- А я бы смог в тебя влюбиться, но не могу. Знаешь почему?
- Почему это? Интересно….
- Потому что я уже влюбился в одну девчонку, в институте.
- А почему мы шепотом говорим? Ведь никто не спит. – В полный голос сказала Лика.
- Потому что мы рассказываем тайны, - опять шепотом ответил Федор.
- Ну и какая она, твоя тайна?
- Я влюбился в Аню.
- В Аню. Как не романтично. Ну, а она в тебя влюбилась?
- Не знаю. Нет, наверное.
- И что ты собираешься делать?
- А чего надо? – Федор задумался. - Цветы какие-нибудь подарю.
- Могу себе представить: вы учитесь на одном курсе. Друг о друге ничего не знаете, никогда ни о чем не говорили, так?
- Так.
- И тут ты заявляешься в новых штанах, с обтянутой задницей и с цветком. Здравствуй Аня, полежи со мной на диване!!! Не смеши меня, Федор.
- Ну а как тогда?
Лика села в своей кровати. Сквозь темноту Федор видел ее силуэт.
- Значит так, у тебя деньги от зарплаты остались?
- Остались. Но я хотел видеокарту купить новую.
- Забудь о видеокарте. Поедем на рынок, я помогу тебе выбрать ботинки. Еще не мешало бы рубашечку и ремень новые подобрать, но денег не хватит. Возьмешь в редакции аванс за следующий месяц. Федь, ты меня извини, но одет ты ужасно, как будто с рыбалки пришел и не переоделся. Парень то ты хороший, но чтобы это понять, с тобой ведь хоть часок пообщаться нужно, а кто захочет с рыбаком общаться? Только такие же рыбаки, как и ты. Аня же твоя не рыбак?
- Но ты же тоже не рыбак, а общаешься.
- Во-первых, я очень даже хороший рыбак, а во-вторых, я с тобой начала общаться не по собственной воле, а по воле судьбы. Ты пришел к нам в редакцию, я там уже работала – нас свела судьба, что не понятно?
- Может подождать, пока нас с Аней тоже судьба сведет? 
- Пока она сведет, жизнь закончится. Тут надо брать все в свои руки. Не дрейфь, Федор, будешь со своей Анной пить шампанское из ванной!
- Лика, хватит про нее стихи сочинять. Нашла козу отпущения, – обиженно, но, совершенно не обидевшись, защитил Федор свою возлюбленную. 
- Ладно, не сердись. Давай спать. Пусть тебе приснится голая девица.
- Спасибо. Спокойной ночи.
Лика легла на левый бок и закрыла глаза. В правую ладонь, зажатую между кроватью и грудью, билось сердце. Оно было так близко, вот оно, пытается пробиться между ребрами, можно  даже его пощупать через кожу. Лика подумала, что если долго лежать на левом боку, можно отдавить свое сердце. Она перевернулась на спину.
- Ли-ка, -  снова прошептал Федор.
- Ну….
- А ты в институте в кого-нибудь влюблялась?
- Нет. У нас на курсе одни девчонки были. Я же на вечернем училась, а вечернее отделение от армии не освобождает, поэтому все мальчики достались девицам с дневного.
- А ты в каком институте училась?
- В литературном.
- А чему там учат?
- Там учат много читать и много писать. Я с детства хотела стать писательницей, писать сказки. Хочешь, расскажу тебе свою первую сказку?
- Хочу.
- Ну, слушай…. Светило солнце, дул ветерок. На лугу выросли два цветка: одуванчик и василек.  Решили они познакомиться друг с другом, но оказалось, что оба не знают своих имен. Солнышко село за лес, наступил вечер, приползла букашка, и спросила у одуванчика: «Можно я на тебе переночую?». «Еще чего, - сказал одуванчик. – Ползи отсюда». Букашка подползла к васильку и спросила: «Можно я на тебе переночую?» «Можно, - ответил василек. – Заползай и устраивайся поудобнее». Букашка поднялась по стеблю, на один лепесток легла, другим укрылась и крепко уснула.  Утром, когда встало солнышко, букашка слезла с василька и сказала: «Спасибо тебе, добрый Василек». Так Василек узнал свое имя.
Сказка закончилась. В темноте повисла тишина. Федор уснул. Как маленький, - подумала Лика.

***
Сегодня приснился сон, что меня убили. Убийца бегал с мечом по какому-то дому, а люди прятались от него кто где мог. Я спряталась за креслом, села на корточки и от страха сжалась в комок. Под кофтой на груди у меня тихонько сидел котенок. Убийца сначала прошел мимо, но потом вернулся, отодвинул кресло, подошел ко мне ближе и проколол меня своим мечом  сверху вниз. Меч вошел в районе правой ключицы, дошел до живота, потом убийца резко вытащил его из меня и пошел искать других людей. Странно, но мне совсем не страшно было умирать. Я почувствовала, как горит плечо, и во рту появилось много горячей тягучей крови. У меня, наверное, разорвано легкое и желудок, - подумала я, -  но сердце не задето, может и выживу. Хотя вряд ли. Значит, сейчас умру. Надо вспомнить близких: мама…папа…. Нет, надо читать молитву. Я не знаю ни одной молитвы. У меня котенок, он такой хороший, мягкий. Главное его кровью не облить – он маленький, умываться еще толком не умеет, будет грязный ходить. Кто-то переложил меня на кровать, она была очень неудобной. Я приоткрыла глаза и увидела того парня, Мишу, который ехал со мной в метро недавно. Он опять смотрел на меня через окно вагона, на вагоне черным маркером было написано «Sex». Проснулась я оттого, что отлежала правую руку. Надо будет выучить молитву.
У кого ни спроси: «Как бы ты хотел умереть?» - почти все отвечают: «Во сне». Но почему-то каждый вечер ложатся спать и не боятся, что больше никогда не проснутся. Засыпают, даже не подумав о смерти а, просыпаясь, не радуются, что живы. А я радуюсь. Каждое утро я очень радуюсь. 

Два кофе.
Лика сидела за компьютером и читала электронные письма, пришедшие в адрес редакции. На семь часов вечера у нее было назначено интервью с известным драматургом, а до этого времени можно было пить кофе, курить и лазить по интернету. Вошел Федор в новых брюках и с новой стрижкой.
- Всем привет!
- Ой, Феденька, какой ты нарядный, - одобряюще заголосила бильд-редактор Галя.
Два собутыльника - редакторы отделов Саша и Паша - одновременно оторвались от мониторов, оценили Федора, протянули руки для пожатия и снова погрузились в «Doom». Федор подергал их за руки, снял куртку, повесил ее на вешалку за дверью и пошел бросать денежки в кофейный автомат. Он вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, - один предназначался для Лики, - и сел напротив нее.   
- Ну, че тут у нас?
- К драматургу еду – центральный материал в следующий номер, а тебя, я слышала, за какими то фотографиями пошлют.
Лика почувствовала, что дружба завязалась. Вот с таких моментов она и начинается. Когда ты знаешь чью-то тайну, а все вокруг этой тайны не знают и даже не догадываются о ее существовании. Лика чувствовала себя избранной и нужной.
- Пойдем со мной покурим, – предложила она, вставая с места, прихватив стаканчик.
- Пошли, - согласился Федор.
Они стояли на лестнице под надписью «Не курить».
- Дай тяжку, - попросил Федор.
- Оно тебе надо? – Лика глубоко затянулась и передала свою сигарету Федору. Он вдохнул дым, задержал дыхание и выдохнул.
- О-о-о. Башка закружилась.
- Ну и не надо тебе курить.
- Лик, я в бухгалтерии был, аванс взял.
- Отлично. Завтра что? Суббота?
- Да.
- Ты свободен?   
- Да вроде.
- Тогда созвонимся как проснемся и поедем на рынок.
- Договорились, - согласился Федор.
- Только не очень рано.
- Ну что же я фашист что ли? В субботу, рано.

Дверной звонок квартиры известного драматурга ничем не отличался от других обычных дверных звонков. Лика позвонила. Она ожидала увидеть вялого пенсионера, по ее подсчетам, проведенным с помощью интернета, драматургу было за шестьдесят – чуть меньше чем дедушке Лики. Однако дверь открыл статный, загорелый мужчина в ярко-красном джемпере, с золотой цепочкой на шее, с дорогими часами на руке.
- Добрый вечер, уважаемая Лика, прошу, проходите, – его голос был звонким, энергичным, казалось он вот-вот предложит пойти покататься на роликах или пригласит на танцы.  – Пожалуйста, разувайтесь, вот тапочки.
Пока Лика снимала сапоги, драматург прошел в другую часть помещения, где, по-видимому, было отведено место для кухни, и зазвенел посудой.
- Вы что предпочитаете в это время суток, чай, зеленый чай, кофе?
- Кофе, с удовольствием, - отозвалась Лика в тапочках, прошла в основное помещение и осмотрелась.
Из двух- или трехкомнатной квартиры была сделана студия, то есть одна большая комната, тематически разделенная на части. Справа от входа стоял большой спортивный тренажер, слева – стол с компьютером, телефон, книжные шкафы. Диван в центре делил помещение пополам. По периметру, на стенах висели киношные хлопушки с названиями фильмов и масса фотографий известных личностей в компании драматурга. В отдаленном углу была встроена кухня, рядом с обеденным столом  на подставке стояла высокая клетка, в которой сидел большой зеленый попугай.   
- О, птичка! Разговаривает? – спросила Лика и поняла, что зря. Не трудно догадаться, что каждый, кто попадает сюда впервые, задает этот дурацкий вопрос, и должно быть хозяин готов порвать на куски любого интересующегося.
- Да, болтает всякую чепуху, - спокойно ответил драматург, расставляя на столе чашки. – Можете спросить, как его зовут.
Лика подошла ближе к клетке. Попугай, не дожидаясь вопроса, ответил: «Петруша». Не люблю птиц, но эта терпимая – подумала Лика.
- Ну-с, Присаживайтесь к столу, - пригласил драматург. – О чем пойдет речь?
- Я хотела бы сделать обычное интервью. Поговорить о вас. О том, как вы начали писать, как приехали покорять Москву, как вы живете, что думаете о современном театре и кинематографе – все в таком духе.
- Ясно. А сколько вам лет? – прямо спросил драматург.
Вот чем отличаются молодой мужчина и мужчина в годах, - вдруг осознала Лика. – Молодой начал бы исподтишка выпрашивать «Ты учишься или работаешь? Ты давно институт закончила?», а тут все честно, еще и трех минут не знакомы и уже  – сколько вам лет?
- Двадцать пять.
- За мужем?
Ни «а у тебя есть кто-нибудь?», ни «а с кем ты живешь?» - вот так прямо и без права на тайну личной жизни.
- Нет.
- Что так?
- А вы с какой целью интересуетесь? – спросила Лика и добавила улыбку чтобы не показаться грубой.
- Я хочу понять, почему такая симпатичная девушка дожила почти до тридцати лет и одинока.
- Отчего же вы решили, что я одинока?
- Я так утвердительно предположил, но признайтесь, что это так.
- Ну что ж, если вкладывать в понятие одиночество отсутствие регулярной половой жизни и кольца на безымянном пальце, то, пожалуй, я одинока. – Лика решила не уворачиваться от его прямоты. Хотели по честному? Будьте любезны!
- Применительно к вашему возрасту, я вкладываю в это понятие отсутствие любви к человеку противоположного пола, – ничуть не смутившись Ликиной откровенности, ответил драматург.
- А к чему вам история болезни моей души? Я всего лишь выполню свою работу и уйду.            
- Простите, Лика, мой навязчивый интерес. Перейдем к вашим вопросам.
- Откровенность за откровенность. Вы сейчас одиноки?
- Я бы не сказал, что одинок. Я уединен. Есть два похожих по звучанию, но разных по смыслу слова: одиночество и уединение. Одиночество – это когда ты один и тебе от этого плохо. Уединение – это когда ты один и тебе от этого хорошо. Вот мой случай – второй.
- Вы человек публичный, ни для кого не секрет, что несколько лет назад умерла ваша жена, с которой вы прожили много лет. После этого вы полюбили?
- Полюбил. И не раз. Но другой любовью. Да, это чувство принято называть общим словом любовь, но оно всегда разное. Та любовь, которую я испытывал к жене, со мной больше не случалась. Случалась другая: с другими эмоциями, обстоятельствами, с другим финалом - она была не лучше, не хуже, не сильнее, не слабее – она была просто другой. Я ощущал эту любовь иначе, потому что я сам становился другим, и объект любви менялся. Я по-прежнему люблю свою жену. Но и эта любовь иная.
- Вы боитесь смерти?
- Не боюсь. Я просто ее очень не хочу. О смерти надо помнить каждую минуту, но о ней не надо думать каждую минуту, понимаете? Я очень хочу жить, хочу получать от жизни удовольствие, хочу знать, что будет с миром, готов терпеть испытания ради этого, но…. Такова жизнь – она сама по себе и вечна, и конечна.
Лика часто встречалась с известными людьми, задавала им вопросы, но никто из них никогда не интересовался ее семейным положением и не был так добровольно откровенен. Чего он потребует взамен? Она не понимала, в чем подвох, ей необходимо было обдумать свои позиции, но времени на это не было, надо было делать свою работу и уходить. Лика открыла блокнот и засыпала драматурга вопросами о написании сценариев, о кино, съемках, персонажах, о театре.
Часовая кассета закончилась, кнопка записи на диктофоне отщелкнулась, Лика поблагодарила драматурга, прошлась по комнате, разглядывая фотографии. Драматург подошел к ней, одной рукой как бы по-отечески обнял за плечи и спросил:
- Что вы делаете в субботу вечером?
- Пока не знаю.
- Позвоните мне - сходим в Дом Кино на премьеру.
- Спасибо, - вежливо ответила Лика и направилась в прихожую – менять тапочки на сапоги.

***
Звонил дедушка. Рассказывал, что на Украине все страшно дорого, что его кошка окотилась, что скоро у них на хуторе наступит зима. Дров у него хватит, и банок он накрутил много, -  говорит, не пропадет. В город переезжать  на зиму не хочет – в городе скучно, да и собак не на кого оставить. А на хуторе у него мастерская, инструменты, деревяшки – целыми днями пилит и строгает. Смастерил мне шкатулку с замочком, вырезал на ней мое имя. Попросил прислать новые фотографии и журналы с моими статьями, чтобы гостям  и соседкам показывать. Сильно ругался, когда узнал, что журналы я не храню – все тексты в компьютере. Сказал, что надо непременно хранить такие вещи, что через 30 лет мне будет приятно вспомнить, а сейчас я этого не понимаю. Может и так. У него до сих пор в ящике стола лежат газеты со статьями о его подвигах. Он же был летчиком-испытателем, молодым, красивым. А теперь он дедушка. Говорил, говорил, потом помолчал, помялся и продолжил так: «Ликуся, я вот что звоню…Я ведь уже немолодой, ты только не пугайся, умирать пока не собираюсь, но кто знает, как Богу угодно… Я двести долларов отложил на похороны, они в коробочке, в шкафу, в большой комнате. Ключи запасные от дома у молочницы, помнишь, где она живет? Ну, это на случай если я закроюсь дома, спать лягу и, ну сама понимаешь, я же человек немолодой…». Он говорил так сбивчиво, нервничал, как будто ему совестно передо мной было, за то, что он старый. И ни разу не произнес слово «умру», все вокруг да около, одни намеки.  Обычно в таких случаях отвечают что-то вроде: да не говори глупостей, еще вся жизнь впереди, люди до ста лет доживают. Но я промолчала. Не знаю, правильно ли. Может, дедушка ждал, что я ему скажу все эти обманные слова, а я промолчала, выслушала внимательно, запомнила, где деньги, где ключи – ведь он прав. Потом он сказал, что подумывает сколотить себе гроб. У них там проблема с досками. Недавно, какая-то бабулька умерла - так не из чего было гроб сделать. Поехали в лесничество попросить разрешения несколько сосен в лесу спилить, там уперлись – отказали. Пришлось самовольно деревья валить, а что было делать? В простыне же не похоронишь, а до города сто верст. Сколотили бабульке гроб, а он сырой – неподъемный. Так может заранее? Пусть просохнет? Я ответила ему, что так можно и беду накликать. А вдруг он проживет еще  лет двадцать, оно ему надо каждый божий день в мастерской на свой гроб натыкаться? Вроде отговорила. А на кого же он собак оставит? – подумала я.  Такое мучающее чувство осталось после этого разговора. Я представила себе, как дедушка положил трубку и одиноко заплакал, потом вышел на улицу, сел в свою старинную «Волгу» с оленем на капоте и потихоньку поехал в сторону хутора, вглядываясь в сумерки через толстые линзы очков в роговой оправе. И вот едет он мимо светофоров, потом лесов, потом деревень - навстречу своей смерти. А на хуторе его собаки сидят на крыльце около дома с поднятыми к небу мордами и воют в темноту, а из их глаз текут слезы.  Господи, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни.

Валяльщики
Лифт поднялся на этаж. Двери открылись и из него буквально вывалились громкий хохот, веселая болтовня, куча пакетов с покупками, следом и Лика с Федором. Звуки эхом покатились по лестнице вверх, вниз и растаяли, после того, как захлопнулась входная дверь квартиры, и щелкнул замок. 
Федор скинул обувь, не снимая куртки, затащил все пакеты в комнату и начал их переворачивать над диваном. На покрывало посыпались свертки, коробки и пакетики. Он открыл коробку с новыми ботинками, достал один и, усевшись, стал его внимательно разглядывать, ковырять пальцем швы, и вытаскивать из него бумажки.
- Чего ты на них смотришь? Надевай, будем разнашивать! – скомандовала Лика, снимая с себя сапоги и пальто.
Федор порылся в свертках, нашел новую пару носков, снял старые, свернул их в комочек, пошел в кухню, выбросил в мусорное ведро и вернулся обратно к обновкам.
- Как ты там говорила? – прокричал Федор из комнаты. Лика на кухне варила кофе. – Надо всего себя любить и тогда все тебя полюбят? Я себя сегодня так люблю, так люблю! – весело паясничал Федя, просовывая ноги в ботинки. – Особенно сегодня я люблю свои ноги. О, какие они чудесные, только посмотрите. Отчего же я раньше их не любил? Лика, иди скоре посмотри на них! Они обворожительны.
Лика вошла в комнату и увидела совершенно нового Федора. На нем была белая хулиганская рубашка, заправленная в узкие черные брюки, на поясе сверкала серебристая резная пряжка, на ногах блестели остроносые ботинки.
- Дядя Федор, ты лучший! – она подошла ближе, расстегнула на его рубашке две верхние пуговицы и чуть приподняла воротник. – Красавец! Глаз не отвести. Теперь можешь открывать свой фан-клуб. Ой, у меня же кофе, - вспомнила Лика и побежала в кухню.


- Тебе, Федор, надо научиться носить эту красивую одежду!
- В смысле???
- Вот выйди ты сейчас на улицу, - объясняла Лика, отпивая кофе из чашечки, - все сразу поймут, что ты купил новое шмотье и вышел покрасоваться, понимаешь? 
- Так и есть.
- А должно выглядеть так, будто это твоя привычная одежда, ты ее носишь каждый день, и она тебе уже надоела. Тогда ты будешь смотреться естественно.
- А сейчас разве неестественно.
- Нет, конечно. Ты напряжен, как электрическая розетка, постоянно рассматриваешь свои ботинки и получаешь от этого удовольствие, боишься испачкаться: наклоняешься к чашке, чтобы отпить вместо того, чтобы поднести ее ко рту.
- Да, точно, а я и не заметил. А что же мне теперь делать?
- Сейчас кофе допьем, и пойдешь на кровати валяться.
- Что во всем этом?
- Обязательно во всем этом. Иначе валяться смысла нет. Пойдем! – решительно сказала Лика и направилась в спальню.
Она стала с силой толкать упирающегося Федора, он поддался и плюхнулся на кровать.

- А теперь перекатывайся из стороны в сторону кубарем, – велела Лика.
- А ботинки может снять?
- Ну, сними.
Федор разулся и начал аккуратно, чтобы не помять брюки и рубашку, перекатываться с боку на бок.
- Э, не, так дело не пойдет, - наигранно рассердилась Лика. Собрав края покрывала, она обмотала им Федора и принялась перекатывать его смеющееся тело из стороны в сторону. Через минуту они катались кубарем вдвоем, безжалостно щекотали друг друга и от этого истерически хохотали, а еще через пять минут уставшие, обессиленные лежали поперек кровати и тяжело дышали.
- Все, пожалуйста, хватит, - умаляла Лика. – Я могу умереть от щекоток. Что угодно, только не щекотки.
- Тогда и ты обещай не щекотаться. – Выступил Федор с ультиматумом.
- Все. Все. Обещаю, - клялась она, отталкивая руки Федора и переворачиваясь на спину. – Фух! Как в детстве.
Федор тоже улегся на спину, заложил руки за голову и скрестил ноги. Его новая рубашка расстегнулась еще на две пуговицы, открыв гладкую юношескую грудь. Он совсем забыл о своих обновках, выглядел естественно, мужественно, задумчиво смотрел в потолок.
- Ну вот, теперь ты похож на уверенного в своем внешнем виде мужчину, - подвела Лика итог кувырканиям.
- А вдруг Ане не понравится мой внешний вид? Вдруг ей нравятся лысые и в спортивных костюмах или в кожаных штанах и косухах?
- Во-первых, если ты одет в черные брюки и белую рубашку, это не значит, что ты противник русского рока или спорта. Во-вторых, наша задача чтобы она полюбила тебя, а не твою одежду. А в-третьих, если ей нравятся лысые и в спортивных костюмах - она не для тебя и не трать на нее время. Одежда, это для первого впечатления и для твоей уверенности. Так что с понедельника начнешь действовать!
- Как с понедельника? Понедельник послезавтра!
- Вот послезавтра и начнешь. Чего тянуть?
- Может со следующего понедельника? В смысле через понедельник? – понадеялся Федор.
- А представь себе, дядя Федор, что на этой неделе она, вместо того чтобы принимать твои ухаживания, влюбится в кого-нибудь другого, а? Зачем усложнять себе жизнь? Начнешь в понедельник!
- Ладно, а как я начну?
- Ты будешь к ней абсолютно равнодушен!
- Но я не могу, я же ее…., ну нравится она мне.
- У вас есть в группе девчонка, которая тебя совершенно не интересует, с которой тебе не хотелось бы общаться, которую ты избегаешь?
- Да есть одна. Рыжая. У нее щеки всегда красные и от нее потом пахнет.
- Очень хорошо, это то, что надо. Когда находишься рядом со своей Аней, вспоминай те ощущения, которые в тебе вызывает рыжая и веди себя соответственно этим ощущениям. То есть старайся побыстрей уйти, сославшись на дела. Отвечай на вопросы коротко, без объяснений: да, нет, не знаю. Слушай ее с безразличием, то есть без эмоций: что у вас там, красный снег пошел? Ну, бывает. Уезжаешь навсегда? Рад за тебя! Хочешь сходить со мной куда-нибудь? Ну, можно и сходить. - Понял, Федор? Это важно.
- Что же мне так с ней всегда придется разговаривать?
- Нет, это пока она не клюнет и потом еще пару дней, чтобы закрепить результат.
- Да, понял!
- Отлично. Это твоя манера поведения, а теперь твоя тактика. Ты должен узнать о ее интересах. Но она не должна знать, что ты ее интересами интересуешься, иначе твоя манера поведения полетит коту под это дело. Посмотри, какие книги она читает, какой цвет в одежде предпочитает. Попробуй послушать, о чем говорит с подружками. Выясни, может, они куда-то ходят вместе. Попытайся узнать, когда у нее день рождения. Ты определишь, кто она по гороскопу и сможешь частично рассчитать ее реакцию на твои дальнейшие действия. Чем больше ты о ней знаешь, тем больше шансов найти общий язык. Предположим, ты узнаешь, что она фанатка творчества Агнии Барто. Тогда подходишь к ней непринужденно и говоришь: «Аня, я слышал, у тебя есть полное собрание сочинений Барто. Ты не могла бы одолжить мне книгу на пару дней? Я пишу реферат по проблематике детской литературы в советское время». Аня соглашается дать тебе книгу и считай, что она твоя.
- Книга?
- Нет, дружочек, Аня! Аня твоя!
- Почему?
- Потому что между вами появляется связь – книга. Теперь вы должны созвониться и договориться о том, как и где ты получишь книгу. Значит, вы должны обменяться телефонами. А это то, что тебе просто необходимо.
- А потом что?
- Потом…. Посмотришь по ситуации. Повтори, что усвоил.
- Ну, я должен быть безразличен….
- Да, имей в виду, относиться безразлично - это не значит неуважительно или, что еще хуже, свысока, - это всего на всего безразлично.   И запомни на будущее: никогда не хвастайся. Даже если тебе просто захотелось рассказать историю в тему, но в этой истории ты явно проявил себя с лучшей стороны – промолчи. Твои подвиги женщина должна увидеть своими глазами или услышать от третьих лиц, но никак ни от тебя лично. Как бы ни хотелось поведать о своих победах в кулачных боях, о чемоданах заработанных денег, о знакомствах с самыми влиятельными и популярными - молчи. И если перед тобой стоит выбор сказать или сделать – делай. Хочешь сказать, что ты сильный – понеси тяжелую сумку или передвинь пианино, хочешь сказать, что ты богатый – подари дорогой подарок, хочешь сказать, что ты влиятельный – повлияй на события, хочешь сказать, что ты умный  - молчи и делай. Ну, что там дальше ты должен? Вспоминай….
- Я должен разузнать о ее интересах….
- Верно. Может быть, ее увлечения заинтересуют и тебя, тогда вам будет, о чем поговорить при близком знакомстве. Что еще?
- Подслушать, куда она ходит.
- Точно. Например, она любит клуб «Б-2», значит, вы там случайно встретитесь. Все ясно?
- Все!
- В понедельник на работе расскажешь, как прошла практика?
- Конечно.
Федор переоделся в старые джинсы и свитер, обновки сложил в рюкзак, попрощался с Ликой и скрылся за дверьми лифта.

***
Ночью были первые заморозки. Земля около дома окаменела, кое-где заморозив отпечатки собачьих и птичьих лап. Асфальт от холода стал еще более жестким, редкие маленькие лужицы скукожились. Хилые городские деревца остолбенели. С непривычки всем очень холодно. У прохожих красные носы и уши, глаза слезятся от холодного ветра.
Пруд в парке тоже замерз. Стал таким ровным, как листок бумаги, только овальный. Снег еще не выпал, поэтому поверхность гладкая и блестящая. Кто-то все лето бросал в пруд бутылки, и теперь вдоль берега изо льда торчат их окаменелые горлышки. Еще вчера они болтались, как поплавки, а сегодня оцепенели. Я подумала: вот бы пробежаться по льду, но он еще слабый, - остановилась, оглядела весь пруд. Посередине этого чистого белого листа лежало черное тело вороны, оно замерзло в неестественной позе вместе с самим прудом: как будто птица села на тонкий лед, наклонила голову, сунула клюв в воду -  хотела попить и вмерзла в нее. На середину пруда прилетели две вороны. Я было подумала, что они хотят спасти свою подругу, может ей еще можно помочь? Но птицы обступили тело с двух сторон и стали вгрызаться в него.  Оно видимо сильно промерзло, потому что им приходилось прикладывать усилия, чтобы выклевывать кусочки. Вороны впивались в добычу, упираясь лапами в лед, с силой выдергивали куски, а когда мясо поддавалось – поскальзывались, но вставали на ноги и продолжали клевать. Мне было безумно неприятно видеть это, но я стояла, как будто тоже замороженная и, не отрываясь, смотрела в центр пруда. Боковым зрением я видела проходящих мимо людей, заинтересовавшись, они тоже вглядывались вдаль и шли дальше своей дорогой. Над прудом покружили голуби и улетели, - голуби не едят мясо.  Какая ужасная смерть.

А Нютины глазки
- Пашка, у тебя в детстве живность какая-нибудь дома проживала? – поинтересовался Саша. - Все оторвались от своих бумажек, мониторов и уставились на Пашу.
- Да. Кошка была, - удивленно ответил Паша и поправил очки на переносице. - Я вообще то хотел крысу завести. Поехал на Птичий рынок, но на крысу денег не хватило. Пришлось купить кошку.
- Могу себе представить, что это была за кошка, – усмехнулась Лика.
- А у меня был хомяк по кличке Степан. Я его сначала Степашкой назвал, а потом я типа вырос, «Спокойной ночи» смотреть перестал, и Степашкой звать хомяка стало не солидно. Так вот этот Степан все время жрал. А хомяки же, знаете как, за щеки все складывают. Так вот у него рот от  этого рвался, и мне приходилось ему болячки мазью мазать. Главное,   уже по швам трещит, вот-вот лопнет, а все жрет и жрет.
- Ну и че потом? – низким голосом спросила бильд-редактор Галя.
- Че…. Умер.
- От болячек?
- Не, от старости, - весело ответил Саша.
- Ужас какой! – сказал впечатлительный Паша. – А я, наверное, рыб заведу, для успокоения нервов.
- Зачем тебе? Ты и так спокойный, – засмеялся Саша. - Заведи себе лучше енота, они, говорят, стирать умеют. Может, отстирает тебе рубашку, - вон, смотри, весь обсявкался.
Паша вытащил из кармана носовой платок и принялся тереть кофейное пятно, выпав на время из разговора.
- А я с зарплаты обязательно куплю себе рыбок, - мечтательно пробасила бильд-редактор Галя. – По фен-шую незамужней женщине надо иметь дома рыбок, тогда женихи появятся.
- Ага, - женихи-рыбаки, с сетями и удочками в очередь выстроятся, - Саша засмеялся, и от этого Галя утратила мечтательный вид.
- Ты давай пиши!  - рассердилась она. – Завтра номер сдавать, а он тут болтает!
- Ничем я не болтаю, что ты оскорбляешься?
- Сиди уже. Слово то какое выдумал, оскорбляешься.
- А еще у меня был попугай! – вернулся в полемику Паша, которому не удалось избавиться от кофейного пятна путем его растирания. – Знаете, как он умер?
- Как? - поинтересовалась Лика. 
- Он сел на край кастрюли, в которой варился суп, обжег ноги и упал.
- В кастрюлю, я надеюсь? – предположил Саша.
- Да, в кастрюлю.
На мгновение в комнате повисла тишина. Все попытались представить себе эту жуткую смерть.
- Ну и как супчик? Вкусный получился? – спросил Саша.
- Да ну тебя, Санек.   
- Вот ведь судьба-злодейка, - трагично пробубнила бильд-редактор Галя и, недоумевая, покачала головой.
- Это не судьба, - возразила Лика, складывая в свою сумку блокнот и диктофон. - Судьба – это события, хорошие или плохие, на которые невозможно повлиять. А у птички был выбор, она могла сесть на кастрюлю с холодным компотом, но ума не хватило. Я не прощаюсь, - сказала Лика, надевая пальто, - увидимся!
- А ты куда? – крикнул вслед Паша.
- К художнику. Интервью в следующий номер.

Квартира у художника была большая и холостяцкая. Сам художник был в коричневых брюках, со следами разных красок сзади, - видимо он имел привычку при работе вытирать руки о пятую точку, - в рваной шелковой рубахе серого цвета – дыры были подмышками и на плече, - в старинных сандалиях, металлические застежки которых звякали при каждом шаге, волосы художника были седые и всклокоченные. При всем при этом, от него пахло свежим, оригинальным парфюмом.
Художник велел не разуваться и, сняв с Лики пальто, пригласил пройти в зал. Лика страшно не любила, когда стандартную комнату называют залом только за то, что она больше остальных имеющихся в квартире. И еще ее раздражало, если кто-нибудь называл чашку для чая - бокалом.  Однако зал действительно оказался залом метров в сто не меньше. Стены помещения были оклеены однотонными густо-зелеными обоями, на окнах висели бардовые шторы из тяжелого материала, по периметру зала развешены картины в массивных золотистых рамах. Посередине стоял большой круглый старинный дубовый стол, на нем разбросаны книги и альбомы с репродукциями художников. Стулья вокруг стола походили на музейные экспонаты и вообще больше напоминали троны. Лика увидела себя в полный рост в зеркале, его громоздкая резная рама  была сделана из красного дерева. В дальней части комнаты стояли стулья и диванчики, деревянная основа которых  выглядела непрочной, а ярко-красная обивка лоснилась – по всему видно, гарнитуру пора на реставрацию. «Музей при жизни» - подумала Лика и с опаской присела на предложенный  художником стул.               
- Вы видели мои работы? – спросил художник, усаживаясь в старинное кресло напротив.
- Видела, - ответила Лика.
- Очень хорошо, а то некоторые журналисты приходят, задают вопросы, а потом выясняется, что они не видели ни одной моей картины, вы представляете? Как же можно писать о том, чего ты не видел? Я этого не понимаю, - возмутился художник. – Идемте, я покажу вам свой новый пейзаж, он еще даже не высох. Вы - первый зритель.
Лика встала и пошла за художником в противоположную часть зала. Около окна, на стуле стояла не обрамленная картина, на ней был изображен пруд, за прудом жиденький желтоватый лес, сквозь который виднелась полуразрушенная церковь из красного кирпича. Очень захотелось оказаться около этого пруда и глубоко вздохнуть, из чего Лика сделала вывод, что пейзаж ей понравился.
- Ну, как вам? Нравится? – спросил художник и с улыбкой уставился на Лику, ожидая, естественно, положительного ответа.
- Да, нравится. Вы простите мне мое невежество, я не очень разбираюсь в живописи, точнее даже очень не разбираюсь и могу оценить только на эмоциональном уровне….
- А не надо разбираться, моя дорогая, не надо! Вам либо нравится, либо нет. И все! И не слушайте тех, кто говорит, что оценить живопись может только эстет и профессионал. Глупости все это, – он говорил энергично, громко, с усмешкой. Говорил так, как будто он очень молод и беззаботен, и ему в голову пришла потрясающая мысль, открытие, о котором он собирается рассказать всему миру. -  А это портрет моей секретарши, Надежды, – художник указал на картину, висящую рядом, на стене. Затем он провел Лику по всей комнате и рассказал обо всех имеющихся портретах.
- Вы пишете только с натуры? – спросила Лика, когда они снова уселись в старинные кресла.
- Да.
- А как вы выбираете героев, для своих портретов? – Лика достала из сумки диктофон и включила его.
- Человек должен быть мне интересен в первую очередь как личность, не важно кто он: бомж, старушка, актер, депутат. Бывает, люди сами подходят ко мне и просят написать их портрет, иногда я прошу их попозировать – да по-разному.
- А случается, что вы идете по улице и видите лицо, которое непременно хочется нарисовать и ….
- Бывает, - прервал художник, - но я не подхожу – стесняюсь.
- Неужели думаете, что вам откажут? – не поверила Лика.
- Я стесняюсь, честное слово. Вот хотите, ваш портрет напишу?
- Хочу.
- Пойдемте, - художник взял Лику под локоть, провел через комнату, усадил в кресло напротив окна, отодвинул штору и принялся точить карандаш. Стружки разлетались в разные стороны и падали на пол. Он сел напротив Лики, спиной к окну, придвинул к себе мольберт и принялся шаркать карандашом по бумаге. – Имейте в виду, это долго – несколько часов.
- Я не тороплюсь.
- Но вы можете устать сидеть несколько часов в одной позе.
- Ничего, старушки и бомжи вытерпели, и я потерплю.
- Но я им платил, они терпели ради денег.
- А я потерплю ради искусства, - ответила Лика и улыбнулась, чтобы не показаться слишком пафосной. Она была рада возможности подольше пообщаться, в спокойной обстановке. – Кстати, мне особенно понравилась бабушка в телогрейке, у нее такие глаза, как будто изнутри смотрят. И жалко ее, и страшно. Где вы такую нашли?
- В молодости я ездил по глухим деревням, - начал художник, - останавливался в избе у какой-нибудь бабульки и ходил по домам в поисках персонажей. Нашел старушку интересную и говорю: так, мол, и так, я художник, хочу ваш портрет написать. Она, конечно, стесняется – отказывается. Я ей деньги предлагаю – ни в какую. На второй день подхожу – опять упирается. Краснеет, смущается, глаза опускает и  идет на двор кур кормить. Кастрюля у нее алюминиевая, такая грязная-грязная, а в ней пшено светлое, желтое, она в кастрюлю своей рукой морщинистой цап и раскидывает курам пригоршню. Потом опять цап и снова кидает. А куры со всего двора: изо всех щелей, из под скамейки, из корыта, из оврага бегут, переваливаются с боку на бок. «Видишь, художник, - говорит, - хозяйство у меня, некогда мне с тобой картины рисовать». А вот часов в шесть она все дела переделает, выйдет из дома, сядет на скамейку перекошенную, ноги, в резиновые боты обутые, вытянет и отдыхает. Солнышко уже не сильно печет, из-за леса светит – вечер. Я опять к ней, но про портрет ни слова, спрашиваю, как живется, какой огород, какая пенсия, где дети, есть ли внуки? «Одна я, - говорит. – Вон с Верой последние деньки коротаю. Только склочная она. Завидует. У нее огород в низине, а у меня земля высокая. Если год дождливый, так у нее картошка подгнивает, а у меня, вон, мешок с куста. Завидует. Я ей говорю: иди вон земли полно по соседским участкам, под паром десять лет простояла – сажай, будет тебе урожай, а она боится. Посажу, мол, а потом жильцы поселятся, без ничего останусь, зиму не переживу. Ту…. Какое? – говорит моя бабулька, так и говорит «Ту», - приговорка у нее такая была. - Кто тут поселится? Тут жизни нет. Вон яблоню девять лет как посадила, а яблок нет, и веток новых не дает, - торчит палкой из земли. И не вырубишь – живая вроде, и толку с нее никакого». Там во всей деревне домов семь-восемь было, и только в двух эти бабки жили. Остальные дома пустовали уже не один год. Я поселился у Веры, а рисовать хотел другую – Нюту. Вера когда узнала, что я Нюту для портрета выбрал, два дня со мной не разговаривала: решила, что я ее некрасивой считаю. А красота то ни при чем. Вера счастливую жизнь прожила, а Нюта – несчастную. А на лице то все-все отпечатывается. Может это кощунство, но несчастье рисовать увлекательнее. Чужое горе прочувствовать легче, чем чужое счастье, замечали вы это, Лика?
- Замечала. Очень даже замечала. Чужая радость почти не трогает, а чужое горе иной раз чувствуешь, как свое. Это потому что чужое горе все время на себя примеряешь. Ну, вроде: а если бы это случилось со мной? А если бы в том месте оказалась я? А радость чужую на себя не примеряешь, почему-то, – Лика задумалась.
- Потому что человек боится горя. Боится и знает, что рано или поздно оно случится. А радость не страшна, поэтому не так впечатляет, поэтому проходит незамеченной. Лика, выпрямите спину, что вы сутулитесь? Вы забыли, что я пишу с натуры? Сейчас пририсую вам горб, иначе меня обвинят в неправдивости. -  Художник улыбнулся, а Лика покрутила головой, чтобы размять шею, и выпрямилась. - Так вот я еще в молодости обратил внимание, что у старушек лица бывают либо злобные и отталкивающие, либо добрые и открытые. Вот присмотритесь как-нибудь, среднего  не бывает. По лицу молодой женщины не определишь, чего в ней больше - плохого или хорошего. А в старом лице весь характер, все чувства испытанные за жизнь концентрируются. Если жизнь была прожита честно, по-доброму, то и бабушка получается добрая с пирожками да с вязанием,  а если в жизни был обман и зависть – получается старуха.
- Значит, баба Нюта была старухой? – удивленно спросила Лика.
- Да нет, вы же видели портрет, разве она старуха? Она бабушка, только без пирожков и без вязания. Судьба у нее была тяжелая. Странные эти бабульки были, царствие им небесное, давно, наверное, померли. У каждой было по корове. Две коровы в деревне – стадо, прямо скажем,  не большое - пастуха нанимать невыгодно. Поэтому старушки ежеутренне отводили коров на луг какой-нибудь или на соседский участок заброшенный и на колышек их привязывали, в обед шли доить, а к вечеру приводили коров домой. Так вот каждая по три раза на дню со своей коровой туда сюда ходила, вместо того чтобы между собой договориться и ходить по очереди с двумя коровами через день. Амбиции у них были. Кругом на десять километров ни души, ни сегодня завтра помирать, а у них амбиции. Лика, вы лицо немного к свету поверните и постарайтесь не поворачивать голову, хорошо?
- Хорошо.
- Ну вот, так я каждый вечер к бабе Нюте ходил, на лавочке сидел. Днем пейзажи рисовал, а вечером к ней. Расспрашивал и слушал. Она поначалу говорила недоверительно, а потом открылась. Рассказала мне всю свою жизнь. Сбивчиво так. То из детства что-то вспомнит, то пожалуется, что морковь в этом году не уродилась. То плакала так, что у меня ком к горлу подкатывал, то смеялась задорно, головой мотая, как бы не веря собственной радости.
Лет до тридцати прожила она в городке небольшом. Сначала с родителями, потом замуж вышла - с мужем. Поехали жить в деревню, в колхозе работать. Сильно она мужа своего любила, и он ее. Сын у них родился. Помню, когда она мне там на лавочке про любовь свою рассказывала, я ее, любовь эту, почувствовал, как будто сам влюблен без памяти. «Я, - говорит, - тогда не верила, что счастье такое бывает. Как будто воздуха полной грудью вдохнула, да такого чистого, такого сладкого, что над землей на два пальца приподнялась. Забывала, что счастлива, лишь во сне.  Только глаза открою, рассвет в окошке увижу, на мужа спящего гляну и опять воздух вдохну и летаю весь день, вечером ложусь и приговариваю: счастье-то какое, Господи, счастье-то какое». Знаете, Лика, я почему то очень хорошо запомнил, все что она мне рассказывала, может потому, что тогда был молод, память еще не забилась жизненными историями. Помню, она сказала: «Я любила его больше Бога. Нельзя было. Нельзя. Нельзя никого любить больше Бога. Если любишь кого-то больше Бога, Бог его отнимает». Я тогда не придал значению этим словам, мне подумалось, что это так, бабушкины присказки, а с годами понял ее.
Зимой ее муж замерз. Не дошел до дома ста метров – замерз. Возвращался поздно вечером подвыпивший, свернул с большой дороги к дому и упал в овраг, его снегом припорошило, а потом и вовсе замело. Искали его всем колхозом – не нашли, через несколько дней бросили поиски. А она извелась – всю зиму по лесам, полям, все деревни в округе обошла. В марте снег начал сходить, она его в овраге за огородом и увидела родимого. «И улетело мое счастье, - говорила она, - выдохнула я его, и оно улетело».      
Много баба Нюта про войну рассказывала, насмотрелась она, конечно. Мне слушать ее было больно, каково же ей было видеть. Да что видеть? Все ведь через себя. Она сказала такую тяжелую фразу: «У меня, мой хороший, вся грудь горем прошита». Немцы остановились у них в деревне, заставляли кормить, обстирывать. Ну а что делать, Нюта слушалась. Сыну ее тогда лет двенадцать было. Она на все готова была, лишь бы ребенка не трогали. Как-то один немец избил ее и стал насиловать. Мальчик видно услышал  возню в доме, забежал, увидел ну и конечно бросился мать защищать – схватил миску со стола и по голове фашисту. Куда там. Мальчишка против мужика с оружием. Немец, не отрываясь, пистолет вытащил и выстрелил в пацана.
Не расстраивайтесь, Лика! Что вы раскисли? Это все уже прошло давно. Это история. Давайте прервемся, вы, наверное, устали.
- Да нет, - попробовала Лика возразить, но художник уже отодвинул мольберт, вышел в центр зала и принялся делать нехитрые упражнения, что бы размяться.       
- Вы походите немного, пошевелитесь, нельзя так долго сидеть без движения. Давайте, давайте, слушайтесь меня, - скомандовал художник, отжимаясь от края старинного дубового стола.
Зарядка живописца длилась минут пять, за это время Лика успела позвонить в редакцию. Трубку взял Федор.
- Дядя Федор, привет!
- Привет, Лика, ты где пропала? Все уже по домам собираются.
- Федь, я на интервью задерживаюсь. Я, наверное, сегодня уже не вернусь в редакцию, предупреди там шефа.
- Хорошо.
- Как твои успехи?
- Отлично.
- Даже так?
- Да, я все делал, как ты сказала.
- Давай встретимся вечером, расскажешь?
- Давай.
- Окей, я позвоню как освобожусь и пересечемся где-нибудь.
- Договорились. Жду.
Художник принес два стакана с яблочным соком, угостил Лику, залпом выпил свой стакан, сел на прежнее место и придвинул мольберт. Лика сделала несколько глотков, поставила сок на рядом стоящий столик и постаралась занять прежнее положение.
- Да, да, очень хорошо, только голову чуть выше и лицо к окну. Ага, спасибо, - художник снова зашаркал карандашом.
- Вы расскажете, что было дальше? - опасаясь получить отрицательный ответ, спросила Лика.
- Дальше Нюта лежала в сарае на кучке сена. Немцы ее больше не трогали. Вера приносила ей еду и теплые вещи. Через несколько месяцев немцы оставили деревню. Нюта была беременна.
- О господи! – ужаснулась Лика. – От того немца?
- Да, моя милая, от него. Она говорила, что у нее в голове не укладывалось, как это возможно, что убийца ее сына – отец ее ребенка? Она хотела убить себя, чтобы этот ребенок не родился на свет, но Вера ее тогда удержала. Сидела с ней целыми днями и все повторяла: «На все воля Господа, на все воля Господа!» И Нюта родила девочку. Скоро и война закончилась. Но разве можно после всего этого жить как раньше? Не знаю, Лика, приходилось ли вам переживать смерть близких…. Если приходилось, то вы, должно быть, знаете, что никуда от воспоминаний не укрыться. Бывает и весело тебе и счастливо, только фоном к этому счастью грустнейшая мелодия играет, и выключить ее невозможно. И живешь каждый свой день под эту музыку. И никогда до конца жизни она не смолкнет, и никогда ты не будешь так беззаботно весел как раньше, когда мелодии этой не слышал.
Так и стала Нюта жить под музыку. Воспитывала дочку, работала в колхозе, сажала огород. Вы удивитесь, Лика, но….
- Что дочка тоже умерла? – волнуясь, спросила она.
- Уже потом, когда я писал портрет бабы Нюты, я вспомнил ее слова: «Тут жизни нет». Она это про яблоню говорила, но имела в виду жизнь человеческую. Дочка повесилась в сарае из-за неразделенной любви. Представляете, ее мать пережила столько горя, а она не смогла пережить немного счастья. Как-то вечером, когда баба Нюта закончила эту свою историю жизни… или смерти, как хотите, она сказала: «Знаешь что, художник, неси свои краски, - рисуй. Хоть на портрете твоем останусь». Вот так я написал старушку в телогрейке, которая вам понравилась. А денег она с меня не взяла. 
Лика молчала. Молчать не было неловко, потому что она позировала, как бы занималась делом. Художник тоже молчал. В тишине только грифель терся о бумагу.
- Какова теперь судьба этого портрета? – спросила Лика после долгой паузы.
- Все свои картины я дарю городу. И портрет старушки подарен в том числе. И ваш портрет, тоже подарю, он будет висеть в моей галерее, в зале графики.
- А почему вы дарите городу такие дорогие подарки? – улыбаясь, спросила Лика.
- Видите ли, у меня нет детей, следовательно, нет наследников. Кому достанется труд всей моей жизни, когда я умру? Чтобы избежать этого вопроса я подарил все работы городу, это значит, что после моей смерти, когда я уже не смогу ими распоряжаться, люди будут их видеть. Не знаю, как сложится жизнь после смерти, - художник иронически улыбнулся, - но осознавать при жизни, что ты оставил народу свое наследие весьма утешительно.      
- Скажите, а вы не будете против, если я опубликую то, что вы сегодня мне рассказали. Это будет история портрета, рассказанная художником.
- Да нет. Публикуйте. Только что бы все честно.
- Само собой разумеется. 


- Зря мы сюда пришли, у меня денег нет, - признался Федор.
- За это ставлю тебе пятерку, - улыбнулась Лика.
- За то, что денег нет?
- Нет, за то, что не стесняешься их отсутствия и признаешься.
- А что мне остается делать, когда ты так жадно читаешь меню? Только признаться.
- Ну, ты мог начать ныть и рассказывать, что ты ненавидишь это место, у тебя о нем плохие воспоминания, что тебе не нравится интерьер  и что в сквере, на лавочке гораздо уютнее. Не переживай, у меня есть деньги, не много, но на кофе с пирожными хватит, - Лика захлопнула меню и положила его на край стола. - Ненавижу все эти мужские присказки. Нет денег? – так и скажи. И предложи посидеть в сквере, попить пива из пластикового стакана, - в этом тоже есть своя романтика. Ты как думаешь, Федор?
- Романтика то есть, но не все девушки захотят сидеть на лавочке и пить пиво. Это ты такая демократичная,  а другая развернется и уйдет.
- Ну и пусть идет! В добрый путь! Неужели ты не понимаешь, что это значит?
- А что это значит? – неуверенно спросил Федор.
- Ну, вот смотри, предположим, я в тебя влюблена без памяти, каждую минуту думаю о тебе, все готова отдать за полчаса с тобой, и тут ты подходишь ко мне и говоришь: «Лика давай посидим с тобой вот на этой грязной лавочке под дождем и попьем разливного пива». Да это же счастье, Федор!
- Возможно, но это при условии, что девушка в меня влюблена, а если я только собираюсь за ней ухаживать, она меня еще плохо знает и уж тем более еще не любит? Она захочет, чтобы я пригласил ее в ресторан или в кафе. 
- Очень хорошо, следовательно, она голодная, а к тебе не имеет ни интереса, ни уважения. Зачем тебе такая спутница? Гони ее в шею. Федор, поверь мне, я по себе сужу. Вот признаюсь тебе, ехала в метро недавно и мне парень понравился, что рядом со мной сидел, его Мишей зовут. Он мне очень интересен. Ничего про него не знаю, только имя, а вот войдет он сейчас сюда и предложит постоять с ним под дождем – пойду.
- Что будете заказывать? – появилась девушка-официантка в джинсах и в желтой футболке с названием кафе на груди.
- Федь, ты кофе? – спросила Лика. Он кивнул. – Нам по кофе, если есть натуральный, не из автомата, и по пирожному, - у вас тут есть такие вкусные полосатые.
- Да-да, - подтвердила девушка, делая отметки в блокноте, - это все?
- Может по коньячку? – спросила Лика у Федора и, не дожидаясь его неуверенного ответа, добавила: - и по пятьдесят «Белого аиста».
Официантка улыбнулась одними губами и ушла.    
- А откуда ты знаешь, что того парня зовут Миша? – поинтересовался Федор.
- А я спросила, - Лика достала сигареты и закурила.
- Просто взяла и спросила?
- Да, но мне надо было выходить. Я вышла, а он поехал дальше.
Официантка принесла заказ, забрала пепельницу, в которой лежали три комочка пепла, поставила чистую и исчезла.
- Ну, давай выпьем, а то мне как-то неспокойно, - сказала Лика и приподняла бокал с коньяком.
Федор стукнул об него своим бокалом и спросил:
- А что с тобой?
- Да я у художника наслушалась страстей, потом напишу в интервью – почитаешь, - Лика глотнула коньяка и зажмурила глаза, - бррр. Ой, слушай, дядя Федор, я же тебе самого интересного не рассказала! Художник мой портрет написал!
- Да ну?! – Федор заинтересовался, - и где можно посмотреть?
- Графика, правда, - красками рисовать долго, месяца два пришлось бы ходить позировать. В галерее своей обещал повесить.
- Круто! Ты теперь известная станешь и престижная.
- Да ну тебя. Рассказывай лучше, как ты окучивал Аню?
- Ну, прихожу я в институт. Нарядный такой. Знаешь, мне показалось, что все девчонки на меня внимание обратили, - приятное ощущение, должен признаться. На литературе нам сказали книжку купить, которая на первом этаже в киоске продается. Все, конечно, ломанулись. Я тоже встал в очередь, а Аня с подружками передо мной. И представляешь, она там пару книг выбрала, в кошелек полезла, а пятидесяти рублей не хватает. Она растерялась так, стала в сумке рыться, я тогда достал свои деньги и ей даю. Она спасибо-спасибо, а мне то на книгу уже не хватает, всю зарплату ведь на шмотки потратил. Я тогда потихоньку и ускользнул из очереди. А на третьей паре она мне пишет записку, ща покажу, - Федор достал из кармана аккуратно сложенную бумажку и протянул Лике, - прочитай!
Лика развернула записку: «Федор, когда и где завтра можно отдать тебе деньги?»
- И что ты собираешься брать с нее долг? – испуганно спросила Лика.
- Нет, ты что? Я на ее записку не ответил, а после пары подошел и сказал, давай, мол, договоримся, что мы книгу пополам купили, и ты мне ничего не должна. Ты просто мне потом ее одолжишь на денек, -  я отсканирую кое-что для реферата. Сказал я все это так  небрежно, как ты учила, и пошел. А она, представляешь, догоняет меня и говорит, так еще стесняется, покраснела немного: а не мог бы ты, Федор, и мне несколько страниц отсканировать. – У нее сканера дома нет. Я отвечаю: хорошо, ты тогда пометь, что именно сканировать или приходи сама отсканируешь. И  знаешь, что она выбрала?
- Ну? – не терпелось Лике.      
- Завтра после института мы едем ко мне! – Федор сиял.
- Ты умница!
- Ликусечка, если бы не твои советы, я бы сделал все не так. Я уже думал сегодня, я бы постеснялся предложить ей деньги, а если бы предложил, то взял бы с нее долг и все это время смотрел бы на нее с обожанием. Это все было бы неправильно. А теперь все очень хорошо.
- Если бы, если бы…. Ты только не расслабляйся. Все мои советы в силе. Ведешь себя так же безразлично, но приветливо и по-доброму. Она поедет к тебе в гости, в ожидании, что ты на нее клюнул и начнешь предпринимать действия. А ты будешь равнодушен, и тем более не станешь распускать руки. Даже слегка соприкасаться рукавами, Федор, понял?
- Понял. Господи, я такой счастливый!
- И еще. Я, по-моему, видела у тебя на кухне горшок с анютиными глазками, да?
- Мама выращивает.
- Так вот поставь эти цветы на окно в своей комнате, так чтобы Аня их увидела.
- Это еще зачем?
- Все Ани любят анютины глазки! Неужели трудно догадаться, что ей будет приятно, Федор, включай соображалку.
- Да точно, ты права.   
- И еще, почаще называй ее по имени.

***
Перед тем как началась моя жизнь, девять месяцев я жила совершенно в другом мире. Не много  – всего девять, но это была моя жизнь. Моя другая жизнь, о которой теперь я ничего не помню, о которой знаю только благодаря рассказам окружающих меня людей. Жизнь до жизни могла быть для меня такой же загадкой, как теперь жизнь после жизни, если бы не пришли люди и не рассказали о тайне моего появления. 
Если бы мы знали что, будет после смерти…. Если бы знали, что после смерти не будет ничего страшного…. Половина населения земли, наверное, убила себя еще в молодости. Бросил любимый человек – вешаться. Обманул друг – резать вены. Проигрался в карты – прыгать с крыши. Но никто не знает. Вот, что самое страшное – неизвестность. Если бы хоть когда-нибудь за все существование мира, хоть один человек вернулся на пять минут и рассказал, что там…. Пришел бы на телевидение и сказал, дайте мне две минуты эфира, я расскажу, что на том свете…. О чем я? Ему бы не поверили. Даже в телецентр не пустили бы, не говоря уж об эфире. Может в том и проблема наша, что мы не верим. Может нам уже кричат на ухо, показывают пальцем, а мы не верим. И живем в страхе, в жутком, паническом страхе. Каждый день. Каждую минуту. И от страха так радуемся жизни. Просыпаюсь утром: я живая, - радость то какая, а могла бы и не проснуться. Влюбляюсь: какое счастье – любовь, а могла бы и не испытать ее. Красота какая: небо, море, солнце оранжевое – благодать, а могла бы и  не узнать о ней. Все от страха перед смертью. Все счастье и вся  радость от страха.

Очень приятно
В редакции ярко горел свет, - за окном по-зимнему рано стемнело. Лика сидела перед компьютером, крутилась на стуле и, не отрываясь, смотрела на уличный фонарь, в луче которого метались первые снежинки.
- Есть у меня знакомый, Серега, - в деревне живет, я туда к бабушке летом езжу, - пропойца каких мало. Его мать заела: иди учись, иди учись. Ну, он надел пиджак, в котором на выпускной ходил, поехал в райцентр и записался на курсы мясников. Стану мясником, говорит, пойду в ресторан работать, там официантки симпатичные. – Сашка как всегда рассказывал увлекательно. Громко, с выражением и по ролям.
Лика отвлеклась от фонаря, закурила и повернулась к рассказчику. Он сидел на столе, в одной руке держал чашку с кофе, в другой – сигарету, и той и другой рукой размахивал, по мере необходимости. Бильд-редактор Галя не отрывала взгляда от, летающей над ее коробкой с фотографиями, чашки и внимательно слушала. Паша похохатывал со знанием дела, -  видимо был в курсе развязки истории.
- Пришел Серега на первое занятие, послушал, значит, где у коровы какая часть расположена. Схему даже себе в тетрадку срисовал. В конце занятий мясник-учитель говорит: «Надо нам старосту выбрать». И как вы думаете, кого выбрали? Серегу, конечно, - он единственный из всей группы в пиджаке и единственный схему срисовал. Мясник велел ему собрать со всех деньги и отправляться на бойню за костями, чтобы было на чем практические занятия проводить. Серега собрал. На следующий день все ученики в фартуках с топорами пришли на занятия, а костей нет. И Сереги нет. И денег тоже нет. А он, не будь дурой, сел в автобус и домой.
- А как же официантки? – спросила бильд-редактор Галя.
- Зачем ему официантки? Деньги по деревенским меркам крупные - можно претендовать на сердце шеф-повара.
В комнату вошел замерзший Федор со стопкой свежеотпечатанных журналов:
- Кому? Налетай! Еще горяченькие!!!
Он раздал по журналу Лике и бильд-редактору Гале. Саша и Паша вскочили с мест, схватили по экземпляру и принялись их листать. На обложке была размещена репродукция портрета бабы Нюты.
- Как хорошо бабушка встала – оценила Галя результаты своего труда.
- Пойдем, покурим, - сказала Лика Федору, потушив сигарету.
- Накинь что-нибудь, давай выйдем на улицу, - попросил он.
- Зачем это?
- Ну, пожалуйста.
Лика задержалась в комнате – накинула на плечи дубленку, - и догнала Федора, - он стоял на лестничной площадке в ожидании лифта.
- Я тебя с Аней познакомлю, - улыбаясь, пояснил Федор. – Она внизу ждет.
На улице, в свете фонаря, которым пять минут назад Лика любовалась из окна редакции, стояла хрупкая молоденькая девушка. Она оказалась симпатичной: прямые светлые волосы, - на них лежали крупные снежинки, - острый носик и большие глаза. Однако в ней отсутствовал тот наглый шарм, которым обладают подобные длинноногие блондинки. Одета она была скромно, но, что не ускользнуло от Ликиного взгляда, чисто, аккуратно и продуманно: бледно-розовый пуховик, синие джинсы и уютные белые перчатки и шарф, связанные из мохнатых ниток. Было видно, что Аня несколько стеснялась нового знакомства, - когда Лика с Федором подошли к ней, она как-то виновато заулыбалась.
- Вот, это Аня, - сказал Федор и, взяв ее за руку, как бы перешел на ее сторону, - встал напротив Лики.
- Очень приятно, а я - Лика.
- Та самая, которая нас познакомила, - прокомментировал Федор, обращаясь к Ане. – Если бы не она, я бы, наверное, не рискнул к тебе подойти.
Девушка мило улыбнулась. Было понятно, что эти слова предназначались Лике. Судя по трепетному держанию за руки, Федор и Аня уже не раз обсудили, как могла сложиться их жизнь, если бы Федор не послушал свою старшую подругу и не сделал шаг навстречу своей любви. Как будто в подтверждение этой мысли, Федор продолжил:
- Знаешь, Лик, мы как раз сегодня размышляли, что было бы, если бы я не пришел на работу в редакцию, не познакомился с тобой, если бы ты тогда не отвезла меня домой пьяного, помнишь? – Федор засмеялся.
- Помню, конечно, разве можно это забыть?
- Если бы мы с тобой так не подружились, мы бы с Аней не познакомились.
- Нет, правда, - наконец то присоединилась Аня, - Я тоже довольно стеснительная, я бы не сделала первый шаг.
- Да ладно вам, - весело сказала Лика, - что вы заладили бы… бы… бы…. Жизнь не терпит сослагательного наклонения. – Лика достала сигареты и задумчиво закурила. – Вы сейчас куда?
- Мы в кино, - ответил Федор.
- В Пушкинский, - добавила Аня.
- Молодцы, - одобрила Лика и подняла воротник дубленки, - ну ступайте, холодно.
- До завтра? – вопросительно попрощался Федор.
- До завтра, - ответила Лика.
- Пока, - кивнула Аня.
Держась за руки, они пошли вдоль по тротуару, поддерживая друг друга на скользких участках и тихонько над чем-то посмеиваясь. Лика, докуривая, смотрела им вслед, - через минуту они смешались с другими прохожими, издалека выделялся только розовый пуховик Ани.

***
Сегодня забыла дома паспорт, -  пошла на работу с новой сумкой, а документы из старой не переложила. Иду, думаю: вернуться или нет? Да нет, зачем мне паспорт, я его ношу то по привычке, редко, когда он понадобится: если билет на самолет покупать или пропуск оформлять на какой-нибудь проходной. Не стану возвращаться. Я сегодня вроде улетать никуда не собираюсь и дальше редакции тоже не пойду.
А если смерть? Никогда не знаешь, доживешь ли до конца дня. Авария, сход снежных лавин, взрыв в метро. Если смерть, а документов нет. Как узнать кто я? Что со мной будет? Я буду лежать где-то, и ждать пока меня опознают? А кто меня хватится? Папы нет. С мамой созваниваюсь по выходным – сегодня понедельник. Федор? Ему в голову не придет волноваться – я же самостоятельная, мало ли какие у меня могут быть дела. У меня никого нет – я одна. На работе будут ворчать, что я опаздываю, потом возмутятся тому, что я не пришла вовсе, потом позвонят, - никто не берет трубку, подождут еще несколько дней, потом только найдут мою маму и она…. Да так целая неделя пройдет…. Как же я буду одна? Так долго! Неопознанная! Без имени, без моего родного имени. Просто тело девушки, на вид двадцать - двадцать пять…. А все остальное…, все остальное, кроме меня, будет продолжаться? Ничего не изменится? Да как можно?
Я остановилась на полпути и задумалась, вернуться за паспортом или нет? Постояла немного и пошла дальше – не вернулась. Вечером написала стихотворение.
Без меня.
Я под открытой форточкой курю,
Кусаю губы и в окно свое смотрю.
Как страшно умереть и все оставить.
Я даже не могу себе представить,
Что все по наглому останется как было
И смерть моя здесь ничего не изменила:
Чуть меньше музыки и много больше пыли,
Пришли чужие люди, накурили,
Моим ключом закрыли мой замок,
Ушли, и остро зазвенел звонок:
Смотри-ка, кто-то вспомнил про меня,
Но к телефону, правда, подойду не я.
Потом звонки утихнут, запылится
Мой стол с бумагами, а кто-то будет злиться,
Что я свои не отдала долги,
Расслабятся гитарные колки
От времени, безделья и молчанья,
Лишив соседей адского бренчанья.
А в остальном мир будет продолжаться,
Нахальным образом расти и развиваться
Вот так все будет, так же как сейчас,
Но только, милая моя, уже без Вас.



Не успела Лика войти в редакцию, как зазвонил телефон на ее столе. Она подскочила к нему, снимая на ходу дубленку.
- Алло, Лика? – прозвучал голос художника.
- Да, да, это я, здравствуйте.
- Ваш курьер принес мне вчера журнал со статьей обо мне и о портрете. Мне очень понравилось, хочу вас поблагодарить. И должен сообщить, что ваш портрет уже висит в галерее, в зале графики. Приходите - посмотрите.
- Спасибо, - обрадовалась Лика.
- Вы идите не через главный вход, а через служебный, чтобы не платить за билет. Скажите охраннику, что вы в дирекцию и проходите.
- А сегодня можно придти?
- Конечно можно. Все, прощаюсь, моя дорогая, дела.
- До свидания.
- Всего наилучшего, - пожелал художник и положил трубку.
Лика повесила дубленку на вешалку и как всегда по утрам полезла в интернет за новостями и за почтой. В редакции начались шевеления, - через час все крючки на вешалке были заняты.
- А где Федор, чтоб ему пусто было? – недовольно спросила бильд-редактор Галя, - он должен был привезти мне слайды, и где он?
- Может проспал, - предположила Лика, вспомнив, что вчерашний вечер у Федора должен был быть особенно романтичным.
В комнату вошел шеф:
- Ребята, слушайте, как бы это….– Он был растерян. - Ну, короче, звонила мама Федора, он вчера попал в аварию. Умер в больнице.
Все оторвались от своих дел. Повисла тишина. Кто-то должен был спросить о подробностях. Заговорила Галя:
- А что случилось то? – хватаясь за шею, тихо произнесла она.
- Он поехал провожать девушку домой, поймали частника, того на мосту  занесло, - вчера ведь гололед какой был, - и лобовое столкновение.
- А в кого въехали? – спросил Саша.
- Не знаю, - ответил шеф, - мне неловко было расспрашивать – мать в шоке. Водитель погиб на месте, Федор умер в больнице.
- А девушка? – вставая, спросила Лика.
- Девушка жива и даже здорова.
- Если бы, если бы…. – с горечью прошептала Лика
Шеф еще постоял немного в проеме двери, помялся и добавил:
- Если у кого ничего срочного, идете по домам, - не до работы. Галя, соберите деньги… кто сколько, ладно? Надо будет помочь.
- Да, да, конечно, соберу.


Вчерашний лед подтаял. Лика медленно шла по тротуару, на котором поскальзывались и смеялись Федор с Аней. Подойдя к галерее, она обогнула здание и вошла со служебного входа: «Я в дирекцию» - охранник кивнул. Поднялась на второй этаж и вошла в зал графики. Посетителей было мало, стояла объемная тишина. В поисках своего портрета, пошла вдоль стены с картинами и вдруг увидела  в противоположном конце помещения знакомое лицо. Приблизилась, - она не ошиблась, это был Миша, тот самый Миша из вагона метро. Он задумчиво стоял перед ее нарисованным на бумаге лицом.