Она сняла юбку сразу же после выпускного. А пока училась в школе, конечно же, сначала коричневое платье в широкую складку и чёрный вечно замусоленный фартук. Потом тёмно-синяя прямая юбка и такой же синий пиджак, а под юбкой спортивные штаны, розовые с жёлтыми полосками по бокам. За джинсы тогда ещё ругали. Завуч проходила по классам, выдергивая из-за парт обречённых обрюченных нарушительниц. Их ждала лекция на тему: «Как должна выглядеть девочка вообще и советская школьница в частности». Однозначно, так она выглядеть была не должна, Ольге и самой было ясно, что на образцовую советскую школьницу она не похожа. Летом было проще, можно было ходить в шортах, стоять на воротах и откликаться на имя «Олег». А ещё она учила меня английскому, но недолго. Вообще-то, нам было не о чем разговаривать. Но мы всё равно разговаривали, так часто бывает, если живёшь на одной улице.
Мы жили на одной улице, и я могла каждое утро видеть, как широким размашистым шагом она идёт в школу, старательно сутулясь, чтобы спрятать, начавшие так некстати расти груди. Училась она плохо, зато на физкультуре показывала чудеса скорости и ловкости. Здесь на беговой дорожке, канате или матах она была в ладах со своим телом, здесь всё было правильно. Потом она окончила школу, поступила в институт и стала появляться уже только летом, спокойная, уверенная, загорелая, давно забывшая школьные унижения юбкой и своим несоответствием образу советской школьницы.
А потом она и её брат влюбились в одну и ту же девушку. Мне никто не рассказывал об этом, тогда вообще говорить о таких вещах было не принято. Поэтому никто и не говорил. А я просто поняла, потому что однажды увидела эту девушку и Ольгу рядом с ней. Было лето, и девушка худенькая беленькая в коротких шортах сидела на широком пне, бывшем одним из главных радостей нашего детства. Впрочем, тогда в нашем детстве это был вовсе не пень. А совсем даже наоборот дерево с широкими ветвями, на которые было очень удобно залезать, и можно было даже построить там шалаш и спрятаться в нём от всего мира. И мы залезали, и прятались, и смотрели на мир сквозь щели в досках шалаша и густые листья. А теперь дерева давно уже не было, а был пень, и на этом пне сидела девушка. И сразу было видно, что она сидит здесь не просто так, она сидела там как девушка, которую любят, и, более того, как девушка, которая знает, что ее любят и которая наслаждается этим знанием.
И от этого знания она вся светилась изнутри. А может быть просто летнее солнце подсвечивало её кожу и волосы, делая их золотистыми. Она была центром любовного треугольника, а значит центром мира, и её окружал смерч чужих тайных желаний, окутанная густым дыханием раскалённого солнца и двух любовей она превратилась в магнит, на который стекалось ещё больше взглядов, к её обнажённым ногам льнули травы, и бабочки садились на её веснушчатые плечи. И не смотреть на неё было невозможно. Ни лица её, ни имени я не помню. Только тепло и сияние. Ольга стояла рядом. И всё было понятно даже мне. Хотя я и была значительно младше.
А потом девушка выбрала брата. Потому что она была умная девушка, и знала, чего хочет от жизни, и всегда поступала правильно. Но ведь даже если ты умная девушка и поступаешь правильно, почему бы и не порадоваться немного чужой запретной любви, тем более, если она так к лицу тебе, и от неё так хорошеешь. И брат, наверное, радовался, а, может быть, ему было всё равно, он вообще-то играл на трубе в джазовом оркестре для удовольствия и на похоронах за деньги. И он был нормальный парень и, конечно, ему было приятно, что его выбрали, хотя он конечно и не сомневался, что так и будет.
А Ольге было плохо. И она резала вены, или хотела бросить с крыши своё неудачное тело, или что-то ещё. Во всяком случае, ей было очень плохо, и она пила водку. А лето продолжалось
И однажды на улице к Ольге подошли люди, которым она явно не нравилась. Им вообще, такие, как Ольга, не нравилось. Они подошли, и что-то сказали ей, а потом что-то ещё, только уже резче и злее. А потом кто-то ударил первым. А когда все закончилось, её пришлось везти в областной центр в реанимацию, и челюсть ей собирали по кусочкам, а потом учили разговаривать заново. И она, конечно же, научилась, но уже не так как раньше, а с присвистом и пришепетыванием. А потом она уехала. Насовсем. И лето закончилось. Но на суд она, конечно же, приезжала.
А потом много было всего. И всё понятно мне кроме одного, зачем я так хорошо помню эту летнюю историю. Ольгу, с которой нам было не о чем говорить, бледную девушку, сверкающую от чужой ненужной любви, девушку чьего имени я не помню, а, может быть, и не знала, широкий круглый пень от спиленного старого дерева и глупых бабочек. И кровь, которая так быстро сворачивается в пыли и превращается просто в грязь. И чужую боль. Зачем мне всё это? Для чего мне помнить истории чужой нелюбви такого прекрасного лета? Тем более что тем летом сама я входила в свою первую любовь.
