- Король! Король идет! - шепот, прошелестевший в толпе придворных, был сродни крику.
Во всяком случае, в смежных с покоями принцессы Генриетты комнатах, не оказалось никого, кто не услышал бы и не принял во внимание этого предупреждения.
Кавалеры отодвинулись от своих дам, которых до этого времени всеми мыслимыми и немыслимыми способами старались увлечь и соблазнить. На мгновение смолкла музыка, будто делая вдох, и тотчас же заиграла с еще большим пылом. Король идет!
Смолкли легкомысленные смешки, и когда Людовик появился на пороге, внучка Генриха IV одиноко восседала на высоком стуле. Никто не хотел подвергнуться изгнанию, как это произошло в недавнем прошлом с любимчиком принцессы - графом де Лоранс.
Тот был еще здесь, но уже помолвленный с никому не известной провинциальной девицей, имени которой никто не знал и не испытывал желания узнать. Но уже через пару дней он должен был исчезнуть.
Ему предстояло проделать бесконечный путь на юг, чтобы встретиться с невестой, а потом такой же бесконечный - на север, чтобы на корабле, отплывающем в Новый Свет, покинуть Францию.
И все это из-за того, что его увлечение принцессой Генриеттой роковым образом совпало по времени с увлечением ею короля.
Людовик с некоторым удивлением встретил направленный на него твердый взгляд молодого вельможи. Отвернулся, намеренно не замечая не слишком, надо признаться, глубокий поклон отвешенный графом де Лоранс, равно как и легкомысленно-презрительную гримасу, которая скользнула по лицу молодого придворного, когда тот понял, что его приветствие останется без ответа. Это в высшей степени нахальное поведение сегодня вызвало у Людовика лишь легкую улыбку, которую остальные придворные ошибочно сочли предназначенной принцессе.
Король в глубине души уже простил графа, ведь теперь предметом страсти Людовика становилась другая. Но, огласи он свое прощение, это выглядело бы поражением или, чего хуже, могло быть расценено, как неуверенность в правильности принятых им решений, а этого молодой король пока не мог себе позволить. Поэтому он медленно продолжил путь к возвышению, на котором стоял стул принцессы.
Молодой де Гиш, единственный, кто не поддался панике и остался на своем прежнем месте, то есть прямо за спинкой стула Генриетты, что-то прошептал ей на ухо. Принцесса обворожительно улыбнулась и поднялась навстречу Людовику.
- Добрый вечер, брат мой. Счастлива видеть вас у себя.
- Боюсь, ваши представления, принцесса, о положении вещей несколько расходятся с моими, - ни тень облачка не коснулась лица монарха, когда он произносил холодным тоном эти слова. - Здесь вы у меня в гостях.
Оба продолжали улыбаться совершенно непринужденно. Но король в это время чувствовал облегчение оттого, что чары принцессы на него больше не действуют, а Генриетта, конечно же, заметила, что ее влияние на его величество катастрофически падает, и теперь мучительно соображала, как бы лучше повернуть разговор, чтобы смягчить сердце короля.
Она грациозно и внешне чрезвычайно легкомысленно тряхнула головкой.
- Согласна, сир, хотя, признаюсь, ваши слова звучат весьма огорчительно для меня. Ибо они не только свидетельствуют о том, что я в чем-то провинилась перед вашим величеством, но и лишают меня возможности оказать вам то гостеприимство, какое мне хотелось бы оказать, будь я хозяйкой этих комнат.
Король снисходительно улыбнулся.
- Если вы говорите от чистого сердца, дорогая Генриетта, то это вполне в ваших силах. Ваш муж так часто жалуется на ваши ежедневные сборища, что пробудил во мне любопытство. Говорят у вас в комнатах так весело, что фрейлины королевы-матери мечтают попасть в вашу свиту, чтобы их вечера были бы не так скучны и однообразны. Мои дни, увы, также часто утомительны и монотонны. Так развлеките вашего короля, принцесса.
- О, сир, - Генриетта не знала радоваться ей этому или огорчаться. - Разумеется, мы счастливы сделать для этого все возможное... Только, боюсь, что своими речами вы так смутили присутствующих, что они будут выглядеть слишком старательными, что, конечно, поубавит им очарования.
- Не думаю, - ответил король, не отводя взгляда от группки фрейлин, стоявших в углу комнаты.
Он видел среди них ту, ради которой пришел, и это обстоятельство делало его абсолютно нечувствительным к стараниям или промахам остальных.
- Так с чего начнем? - обернулся он к принцессе. – Впрочем, не обращайте на меня внимания, дорогая Генриетта. Пусть этот вечер будет таким же, как все остальные. Я просто хочу поучаствовать в нем, как любой из ваших рыцарей. Что у нас вначале: фанты, танцы?
Он веселился, как настоящий влюбленный, не замечая, какие испуганные взгляды бросает на него его избранница, которой это бесконечное внимание могло принести только столь же бесконечное унижение, умело организованное ревнивой рукой принцессы-соперницы. Но разве Людовику было до этого? Он наслаждался глупой игрой в фанты, любовался тем, как Лавальер дрожащим от напряжения голоском цитировала стихотворения, аплодировал бессмысленным стишкам только потому, что слова произносили так влекущие его уста. Он танцевал, потому что при смене фигур танца получал возможность подержать очаровательную девушку за талию. И не замечал, что все, в том числе и Генриетта, обращают внимание на бедную девушку, дрожащую от радости и страха одновременно.
Наконец принцесса не выдержала. Один мимолетный жест, и музыка стихла. Людовик заметил, как напряглась Луиза де Лавальер, чьи руки как раз касались рук короля, сложенных ладонь к ладони. Задрожали пальцы, дрогнули ресницы. Наступившая тишина казалась оглушающей.
Король поднялся медленно, с трудом скрывая неудовольствие, оттого что его ухаживания прервали столь бесцеремонно.
Генриетта махнула рукой, требуя, чтобы присутствующие в комнате отступили, как можно дальше. “Совсем далеко”, - поняли придворные. И скоро комнаты принцессы почти совсем опустели.
“Почти” - потому что некоторые: то ли особенно смелые, то ли особенно непонятливые, - все же остались. Две дамы, не принимавшие прежде никакого участия в празднике, продолжали сидеть в глубине алькова, распутывая клубки цветных нитей, предназначенных для вышивания, на случай, если принцессе придет в голову развлечься таким образом.
Но подобное времяпрепровождение не было обычно свойственно взбалмошной принцессе. Поэтому разбор корзинки с пряжей мог бы явиться непосильной задачей даже для Золушки.
- Что случилось, принцесса? - нахмурился король, которого только что лишили удовольствия, от которого он, определенно, не собирался отказываться.
- Ах, ваше величество, - вздохнула принцесса. - Мне так много нужно сказать вам. О, сир, мне так грустно.
- Вы скучаете? - удивился король, одновременно забавляясь капризно-печальным видом принцессы. - О, ваш супруг отнюдь не считает, что вы склонны к меланхолии.
Это было сущей правдой. Младший брат Людовик беспрестанно донимал Людовика жалобами на свою жену. Совсем недавно эти жалобы и послужили причиной, по которой король явился в комнаты принцессы, отнюдь, не в качестве гостя. Но тогда принцесса была объектом его вожделения. И тогда просьба брата “навести порядок в семье” вполне совпадала с его собственными желаниями. Теперь же регулярное появление брата на своем горизонте он воспринимал скорее как досадную помеху.
- Так вы скучаете, Генриетта? Вам скучен Двор? Вас не устраивают ваши дамы? Так смените их. Найдите тех, кто сможет стереть печаль и скуку с вашего прелестного лица.
- О, нет, сир, - лукаво улыбнулась соблазнительница, которой показалось, что она нашла способ всколыхнуть чувства к ней молодого короля. - Я не скучаю при Дворе, и мои дамы меня вполне устраивают, но мне, право, становится грустно, когда мое хорошее настроение так раздражает моего мужа. И еще тяжелее мне замечать, что ваше величество довершает несправедливость, высказываясь резко по отношению к тем, кто помогает мне сохранить веселость и получить ту малую толику удовольствия, которая мне доступна.
Она поняла, что ошиблась, когда Людовик нахмурился. Он нахмурился, но, к ее досаде, в его раздражении не было ни капли прежней ревности. И принцесса поняла, что проигрывает.
- Право, сударыня, ваше заступничество выведет из себя и святого. Де Лоранс получил то, что заслужил. Я не изменю своего решения.
Что за дело принцессе было до графа де Лоранс? Сейчас речь шла совсем о другом. Она должна была победить. Как глупо, что она думала вначале, будто Лавальер не представляет для нее никакой опасности. Откровенно говоря, Генриетта и сейчас не понимала, что привлекало короля в этой плаксивой хромоножке? Принцесса вспыхнула, припомнив, что еще совсем недавно считала, что внимание, проявляемое Людовиком к Лавальер - лишь ширма, за которой король решил спрятать свою страсть к ней. Но она ошибалась.
- О, ваше величество, я говорю совсем об ином…
Тактическое отступление Генриетты доставило Людовику удовольствие. Легкая улыбка коснулась его лица. И сердце принцессы дрогнуло.
Может, не все еще потеряно? Надежда всколыхнулась в ней с новой силой.
- Вы, ваше величество, сетуете, что мои придворные дамы недостаточно веселы. И я говорю вам, да! Они печальны, потому что им есть о чем горевать.
Она направила свой взор в проем окна. Людовик бывал мягкосердечен, и, она знала, он любит проявлять сострадание и восстанавливать справедливость. Она готова подыграть ему в этом. Ради своих целей она готова на многое.
- Государь, я давно хотела воззвать к вашему милосердию. Я хотела просить вас вмешаться.
Нежно, словно сомневаясь, разрешены ли ей еще подобные вольности, Генриетта коснулась руки короля, с удовлетворением отметив, что облачко раздражения, набежавшее прежде на его чело, улетучилось. И теперь спокойные карие глаза короля были направлены прямо на нее: на ее губы, на ее глаза, на ее грудь. Она повернулась так, чтобы вздымающиеся из-за корсажа полукружия грудей выглядели как можно более аппетитно.
- Что могу я сделать для вас?
Людовик не был обманут внезапной кротостью юной тигрицы, но голос его звучал так нежно, что можно было подумать, что предлагаемые ему женские прелести смутили его разум.
- Для меня? О, нет, ваше величество. Я ничего не желаю для себя. Что может еще просить молодая женщина, живущая при дворе великого короля? Моя судьба завидна. Я имею возможность быть рядом с вами, государь, говорить с вашим величеством…
- О чем же вы тогда говорите?
- Присядем, ваше величество, я расскажу вам ужасную историю. А уж потом вы решите, желаете ли вы своей королевской волей изменить судьбу несчастной. Вы знали эту историю, государь, но, вероятно, забыли.
Ее голос стал печален, будто она сама была свидетельницей того, о чем говорила.
- Много лет назад, сир, так много, что я не стану утруждать память вашего величества такими мелочами, как упоминание дат. Много лет назад в вашей вотчине было совершено преступление. Страшное преступление, сравнимое с преступлениями, совершаемыми Жилем де Рецем, и только с одним отличием: оно было вызвано страшной болезнью, называемой ревностью. Но оно касалось тогда и касается теперь людей, которых я люблю, и которые, уверена, любят меня. Поэтому я говорю о нем сегодня. Много лет прошло с тех пор, и хотя человек, совершивший преступление, до сих пор жив, его израненная душа - вот главное его наказание. Ибо нет страшнее суда, чем свой собственный.
- Хорошенькое начало, - заметил король. - Дорогая моя, признаю, ваши уста способны привлечь к себе внимание не только своей красотой.
- Благодарю вас, сир, - улыбнулась Генриетта, с удовлетворением отметив возврат части утраченных позиций.
- Но теперь, когда вы заинтриговали меня настолько, что я готов пропустить встречу с министрами, назначенную через полчаса, не вздумайте прервать ваше повествование на самом интересном месте. И если вам удастся развлечь вашего короля лучше, чем он мог развлечься, участвуя в танцах и играх, я обещаю вам не сердиться. И даже готов оставить вам место, от которого вы не сможете отказаться. Итак, сударыня, не останавливайтесь на полпути.
- О нет, сир, обещаю вам это.
- Продолжайте, дорогая сестрица, продолжайте, - король уселся в предложенное ему кресло, а принцесса по высочайшему соизволению Короля-Солнца с непередаваемым выражением смирения на лице присела на пуф у его ног.
Она знала, что король, получив все положенные внешние проявления почтительности к его королевской особе, не преминет вернуть ей свою милость сторицей.
- Так вот, сир, некая особа по имени, скажем, Глорианда, одним июльским утром родила сына. Шла война, и отец ребенка находился в ту пору то ли в Италии, то ли в Германии. Когда же он вернулся в замок, где ждала его жена с младенцем, мать, безумно ненавидящая невестку, рассказала ему историю, доказательств которой не было никаких, но испортить тому впечатление от встречи с женой могла надолго. Так и произошло.
- Что же рассказала ему мать?
- О, ваше величество, старую, как мир, историю. Ту самую, которую любой ревнивец носит с собой, как дворянин - шпагу.
- Мне кажется, я понимаю, на кого вы сейчас намекаете… - Людовик улыбнулся, вспомнив своего брата Филиппа.
- Нет, ваше величество, - ответная улыбка Генриетты доказывала обратное.
- Ладно, оставим это и вернемся к нашему страдальцу. И, как же, эта история оказалась правдой?
- Никто не знает, сир. В замке в ту пору, когда отсутствовал муж, вместе со старой маркизой, ее невесткой и массой слуг жил молодой красавец-виконт, давно ставший постоянным гостем в замке. Никто не знает, насколько были обоснованны подозрения старой свекрови. Никто никогда не заставал их вместе.
- Что же произошло, когда вернулся муж? Он убил виконта?
- Возможно, сир. Однажды молодой мужчина был найден мертвым недалеко от своего замка. Ничто не указывало на мужа-ревнивца, но в окрестностях поговаривали, что это мог быть только он. Говорят, виконт, был нескандального нрава, и других врагов у него не было. Глорианда, как рассказывают, узнав о гибели виконта, не пролила ни единой слезинки, ничем не выдав своего волнения. Но муж так и не мог успокоиться. За несколько последующих лет он получил от своей супруги еще двух сыновей, но страшная мысль, как червь, глодала его душу. Одно только сомнение, что его сын, может быть, вовсе не его, не давала ему уснуть.
И вот однажды весной, когда на деревьях только-только распустились почки, и клейкие листочки легкой дымкой окутали деревья, он сказал своей жене: «Сегодня праздник. И мне бы хотелось по этому случаю отправиться в Нотр-Дам-де-Сейняк, где мы могли бы вместе помолиться за усопших».
Нотр-Дам де-Сейняк - место, которое служило часовней при кладбище. В этой часовне, сир, находился семейный склеп. И они отправились…
В соседней комнате послышался шум, заставивший Генриетту прервать речь. Она досадливо наморщила лоб, когда на пороге комнаты появился де Гиш.
- Что вам угодно, сударь?
Столь бесцеремонное появление молодого графа на пороге ее комнаты, в особенности тогда, когда ее гостем является сам король, вполне могло дать почву его величеству для недовольства. И Генриетта встретила молодого придворного весьма холодно.
- О, ваше высочество… Сир… - Он запнулся, - господин Мориньер непременно желает видеть ваше величество. И как можно скорее.
В его голосе послышались презрительные нотки. Спешка представлялась ему недостойной дворянина.
- Простите, сир, но ему невозможно воспрепятствовать. Господин Мориньер утверждает, что дело не терпит отлагательства.
- В связи с чем, вероятно, он и счел возможным врываться в ваши покои в столь безобразном виде… Впрочем, ваше высочество сейчас увидит. - Эту последнюю фразу де Гиш шепнул принцессе, поднявшейся со своего места вслед за королем, которого вторжение графа вовсе не разгневало, как на то надеялась Генриетта.
Скорее, он был удивлен и, пожалуй, встревожен, полагая, что только чрезвычайные обстоятельства могли заставить этого человека вторгнуться подобным образом в покои принцессы Генриетты. В обществе ходили слухи, будто де Мориньер не слишком жаловал женское общество. И Людовик не мог припомнить случая, который позволили бы тому опровергнуть эти слухи.
- Входите, дорогой граф, входите. - Король благосклонно улыбнулся появившемуся в дверях мужчине. - Я готов буду выслушать вас через несколько минут. Ваше появление прервало чрезвычайно заинтересовавший меня рассказ. Послушайте и вы. Продолжайте, дорогая сестрица, - его величество вновь опустился в кресло, приглашая принцессу последовать его примеру и вернуться на покинутое ею место.
Генриетта подчинилась, с радостной жестокостью человека Двора отметив, что Людовик не предложил вновьприбывшему сесть, и Мориньер остался стоять.
Она недолюбливала этого высокомерного южанина за ум, который тот демонстрировал, за полное пренебрежение к ее красоте и обаянию. Он всегда держался настолько неприступно, что принцесса считала его своим недругом, несмотря на то, что до сих пор этот человек ни одним жестом или взглядом не выказал ей своего непочтения или враждебности. И эта его безразличная вежливость только усиливала теперь ее недовольство.
Поэтому она продолжила говорить уже скорее по принуждению, растеряв от раздражающего ее волнения все свое прежнее обаяние. Соблазняющие прежде модуляции голоса исчезли, а лицо стало напоминать, хоть и тончайшую работу, но работу скульптора. Слишком мало жизни осталось в ее лице, чтобы его величество мог находить общение с принцессой столь же приятным, как прежде, но, если Людовик и заметил внезапные изменения в настроении невестки, то он ничем не выдал этого. Он продолжал внимательно слушать с выражением даруемой им королевской милости.
- Так вот, сир, - ровным голосом продолжила Генриетта, - мучимый ревностью, он убил ее. Наверное, разъяренный, почти сошедший с ума от сомнений, муж спрашивал у своей умирающей супруги, кто отец его старшего сына. Знаю, что она не сказала ему этого. Потому что до сих пор он мучится этой мыслью. Можете себе представить, как он страдал, видя рядом с собой растущего и мужающего наследника, каждый взгляд на которого напоминал ему о его сомнениях. И вот теперь я подхожу к самому главному. К тому, ради чего я уже столько времени отняла у вашего величества.
Совсем недавно его сын узнал причину этой неприязни отца к себе. Один умирающий решил облегчить перед смертью душу. Он рассказал юноше об убийстве его матери. И теперь жизнь несчастного отца стала совершенно невыносимой. К его душевным страданиям, к которым, наверное, он привык, добавились страдания совсем другого рода.
Страх! Вот, что мучит его теперь. Еще одна его супруга умерла во время родов от нервного потрясения. Кто-то рассказал ей о судьбе ее предшественницы. Но герцог и тогда не захотел покоряться превратностям судьбы. Два года назад, 24 июля, он вновь женился. И теперь он боится за жизнь своей последней, любимой жены, которой угрожает несчастный бастард…
Она прервала речь, чтобы перевести дыхание. Этого времени оказалось достаточно, чтобы Людовик, отведя взгляд от принцессы, наткнулся на взгляд стоящего изваянием де Мориньера.
И Людовик понял. Он знал теперь, о ком шла речь. Слишком красноречиво было лицо его приближенного… его друга… его шута…
Людовик улыбнулся, вспомнив, когда де Мориньер сам себя наградил этим титулом.
“Ваше величество, у всех королей были те, кто имел право говорить правду в глаза, невзирая на любые обстоятельства. У Генриха III был Шико, у Франциска I - Трибуле, у Людовика XIII, вашего отца - Ленжели. Считайте меня вашим шутом, и можете быть уверены, что я всегда готов сказать вам то, о чем умолчат другие. Найдите в себе силы выслушать правду, как бы неприятна она ни была, и вы станете великим королем”.
Столь бесстрашное заявление граф де Мориньер сделал тогда еще, когда Людовик был совсем мальчиком, но король запомнил его. И до сих пор ему не приходилось разочаровываться в своем решении принять сделанное ему предложение.
Людовик обернулся к женщинам, по-прежнему занятым распутыванием пряжи.
- Вашу фрейлину, кажется, зовут Катрин-Анриетт д'Аркур?
Красавица-принцесса не ожидала такой проницательности от своего деверя. Договаривая последние фразы, она мучительно раздумывала, как бы свести на нет весь этот разговор. Стоящий теперь перед ними мужчина делал просьбу, которую она готовила, практически невыполнимой. И она надеялась, что ей удастся завершить свой рассказ, придав ему черты всего лишь страшной истории, призванной ее памятью или воображением только ради развлечения ее государя. Но теперь отступать было поздно.
- Да, сир, я говорила о ней.
Молодой король придал лицу выражение высокомерия.
- Вы правы. Я вспоминаю. Это была грандиозная свадьба.
Он помнил не только свадьбу. Он помнил, как ночью, 19-го февраля, Жан-Луи де Северак, сын старого герцога, возглавив большой отряд, вошел в Северак, чтобы отомстить отцу. Но герцога в ту ночь в замке не оказалось. И тогда Жан-Луи поджег дома тех, кто принимал участие в убийстве его матери, а слугу герцога, Бартелеми Эвека, и его жену высек на деревенской площади. Женщина умерла от побоев. Король слышал об этом от Мориньера, который все всегда знал. От него же король знал, что Катрин Эвек считалась одной из главных виновниц гибели матери молодого де Северака. Именно она, сблизившись с Глориандой, доносила свекрови обо всех сердечных тайнах молодой женщины.
По лицу короля пробежало облачко сомнения. Он не знал, как решить этот вопрос, потому что, если уж быть справедливым, то в первую очередь следовало наказать самого герцога де Северака. Но тот был уже стар…
Людовик помнил эту историю еще и потому, что в те дни, в феврале, старый герцог явился ко Двору, прося о милости. По просьбе старого де Северака Людовик послал войска, которые осадили замок, занятый Севераком-младшим. Жан-Луи долго оборонялся, но когда понял, что удержать замок не удастся, бежал в Париж. Тогда-то де Мориньер и рассказал своему королю кое-что из истории этого буйного рода. Герцог, просящий помощи, и не предполагал, что некоторые детали его преступления уже известны королю. А Людовик ничем не выдал тогда своей осведомленности. Но сегодня приходилось опять возвращаться к этому делу.
- Чего же вы просите? - он устремил свой взгляд поверх головы принцессы на графа де Мориньер.
Он желал, чтобы тот вмешался. Ведь все знали, что де Мориньер не только довольно близко знаком с младшим де Севераком, но даже считался его другом.
- Чего же вы хотите, принцесса? - он повторил вопрос, так и не сумев ничего прочесть на лице графа.
- Я прошу ваше величество вернуть в семейство Северак спокойствие, которого они заслуживают, - решилась молодая женщина, дерзко тряхнув головой.
- Заслуживают, вы полагаете? - он озадачил принцессу неожиданно насмешливой, почти жестокой, улыбкой. - Вы считаете, что я должен наказать преступника, коим без сомнения является старый герцог?
За его спиной раздался тихий стон. Де Мориньер бросил взгляд в глубину алькова. Одна из женщин выронила клубок, и тот покатился по полу ему под ноги. А она не замечала этого и только смотрела на короля глазами полными ужаса.
“Бог мой, - подумал Мориньер, - неужели кто-то может любить это чудовище?”
И, повинуясь какому-то безотчетному порыву, произнес:
- Простите, ваше величество, мое вмешательство, но какой мужчина выдержал бы подобное насмехательство над своей любовью к женщине, жене, которая у алтаря клялась в верности?
Спокойный голос де Мориньера вверг всех присутствующих в состояние близкое к шоку. Ни одна из сторон не ожидала услышать эти слова из его уст.
- Так вы полагаете, я должен наказать Северака-младшего? - король укоризненно смотрел на Мориньера. Он ожидал, что тот расскажет ужасные подробности этого преступления, которые, несомненно, прозвучат обвинением. Он думал, что Мориньер расскажет, как женщину убивали, медленно и жестоко. На поляне, куда ее привезли, ей вскрыли вены, оставив истекать кровью. Когда король слушал эту историю, волосы шевелились на его голове, и кровь застывала в жилах. После того, что мог рассказать де Мориньер, любые нападки на его друга были заранее обречены на провал. Но теперь…
Генриетта была озадачена не менее своего царственного деверя. Проклятый Мориньер! Без сомнения, у него должны были быть веские причины не вступаться сейчас за Северака-младшего. Но что это за причины? Что может стоять за его странным невмешательством?
Генриетта коснулась взглядом лица своего необъявленного врага.
Ни на секунду принцесса не поверила, что такой человек, как он, позволит беспрепятственно уничтожить своего друга. И она испугалась. Она не могла выдержать взгляд его темных карих глаз, и прикрыла ресницами глаза.
Конечно, она хотела наказать этого несносного Северака, которого не любила почти так же, как Мориньера. Но она хотела сделать это мимоходом, не вставая на путь открытой конфронтации. Сегодня она была не настолько сильна, чтобы позволить себе долгое противостояние королю и его любимцам.
Она не любила Северака-младшего, и эта неприязнь была вполне обоснованной. Он счел Шарлотту де Вернон, фрейлину королевы Марии-Терезии более интересной, чем она, принцесса Генриетта. Он, Жан-Луи де Северак, позволил себе продемонстрировать свое равнодушие к ней, когда она пыталась привлечь его, тогда казавшегося таким обворожительным, на свою сторону. Она любила красивых мужчин, и не только в постели. Они должны были украшать ее комнату почти так же, как красавицы-женщины украшали Двор Людовика XIV, Короля-Солнца. И как принцесса, и как женщина она не могла простить пренебрежения.
- О, нет, принцесса, увольте, - засмеялся Северак, когда она предложила ему место возле себя. - Я не птичка, которая будет сидеть в ваших покоях и слагать поэмы о вашей несравненной красоте.
Одной фразой он поставил под сомнение и ее привлекательность, и ее ум, и ее влияние на свое окружение.
Она хотела, она мечтала отомстить ему за те неприятные минуты. Но не ценой своего влияния. И она пошла на попятный.
- Нет, сир, я не прошу наказания, я лишь хотела бы разрубить этот Гордиев узел. Мне жаль, что в семье Севераков нет спокойствия, потому что мне тяжело видеть печаль в глазах Катрин-Анриетт. - Она вздохнула, надеясь, что ее доброта и уязвимость понравятся королю. - Согласитесь, сир, девушка не заслужила такого неблагодарного пасынка, каким наградил ее супруг. И коли отец и сын, если, конечно, он является сыном герцога де Северака, не могут придти к согласию и миру, не следует ли нам вмешаться, чтобы не мог никто сказать, что в королевстве такого великого короля царит разлад.
- Бог мой, - засмеялся король, - вот какое значение вы придаете ссоре двух моих вассалов! Вы считаете, что Северак-младший опасен?
- Решать вам, ваше величество, - ответила принцесса. Заколебавшись, замолчала на мгновение, затем продолжила, - но мне кажется опасным оставлять на свободе человека, который позволил себе однажды не подчиниться приказу вашего величества. Подобные люди потом образуют Фронду, они позволяют себе думать, что могут менять Историю по своему усмотрению.
Закончив, она перевела дух и вдруг заметила искорки сдерживаемого смеха в глазах де Мориньера. Ей показалось, что он смотрел на нее с любопытством и, пожалуй, неким подобием восхищения.
Услышав слово “Фронда”, король вскинул голову, как олень, заслышавший звук охотничьего рожка.
- Непозволительно ставить личное выше государственного, принцесса. Нам известно, что вы не любите Северака. А я, сознаюсь, недолюбливаю его отца. Но на таких, как этот невыносимый бастард, опирается трон. А теперь я хочу спросить вас, Мориньер, - обернулся король к своему слуге, начиная закипать от навязанной ему роли адвоката, - какой сын может простить убийство своей матери? И если бы он простил это, могли бы вы считать его порядочным человеком, человеком достойным звания дворянина?
- Ваше величество читает мои мысли, - улыбнулся Мориньер, превосходно понимая негодование короля.
- В одном вы правы, Генриетта. Этих людей стоило бы развести на максимально возможное расстояние друг от друга, во всяком случае, на какое-то время. Что вы думаете, любезный граф, о Новом Свете?
- Я думаю, что у вашего величества появилась досадная привычка подобным образом решать довольно большой круг вопросов.
Довольный, что сумел-таки решить этот непростой для него вопрос о наказании, Людовик засмеялся колкости графа по-мальчишески весело. Он направился к двери. У самого выхода из комнаты Людовик остановился и игриво потрепал по щечке следующую за ними принцессу. У него было прекрасное настроение. Он вновь был готов шутить.
- А вы, дорогая Генриетта, будьте внимательнее к вашему мужу. Иначе ваш супруг выведет своим нытьем из терпения не только своего брата, но и короля. И тот непременно отправит его… ну, скажем… в Новый Свет. Воевать во имя величия Франции.
И, продолжая смеяться, он прошел по комнатам, где продолжали толпиться придворные, которых полчаса назад выставили из покоев принцессы. И среди них не было той, которую он любил.
