Не знаю, будет ли Судный день, и если будет, то когда, но о приходе антихриста могу сказать точно – приходил, и не один.
Антихрист множественен по определению, и это всякий, кому противна божественная природа человека.
Если проще, то антихрист есть каждый, кто стремится изменить мир.
Не в том смысле, что ловко воздействовать на его эволюцию, а в том смысле, что принять волевое решение и затем добиваться насильственного его осуществления.
Всякий революционер, всякий террорист и всякий истинно русский патриот, разъедаемый русской идеей, как проказой, есть поэтому антихрист.
«Чаю и жизни будущего века» – но будущее может не наступить вовсе, если не понять прошлого и настоящего.
Литература, помимо ее обычной игровой и шутовской роли, взялась еще и за эту.
Художественные произведения о великих и малых мерзавцах – революционерах, бандитах, террористах, мастерах подрывной деятельности – представляют крайне любопытный пласт культуры человечества.
Гнусная рожа героя предстает в этих произведениях по-разному – в зависимости от эпохи, в которую создано произведение, и от воспитания, полученного автором. Казалось бы, тут мыслимы два варианта (точнее, огромное разнообразие вариантов, сводимых к двум основным типам). Либо человек получил консервативное (в том или ином смысле) воспитание, и тогда ниспровергатель общественных основ – для него чуть ли не сам диавол, аки лев рявкающий. Либо же перед нами бесстыжий тип, который не прочь и сам, грешным делом, запалить парочку храмов Артемиды, взорвать здание парламента или запустить бомбой в царя-батюшку…
Но не зря говорят про Бога, что Он троицу любит. И вообще, если имеются два варианта чего угодно, коренным образом друг дружке противоречащих, знайте же: где-то рядом примостился третий вариант – и не среднее никакое не арифметическое между первыми двумя, а скорее третья вершина треугольника.
Пример – два, а на самом деле три варианта художественного образа революционера, героя, бандита, разбойника, террориста, защитника обездоленных, поборника угнетенных и т.п., словом – образа антихриста в русской художественной литературе.
БЕСЫ
Это революционеры в оценке Федор Михалыча. Так их разукрасил, что пресловутый «совок» даже не дал пану Вайде учинить лицедейство по сему сочинению. Читаешь – и впрямь какие-то изверги рода человеческого, в которых, собственно, и человеческого-то кот наплакал. Мизантропы не мизантропы – тут вовсе не то… не БЕСчеловечность, а скорее НЕДОчеловечность. Да и чего еще ждать от персоны, отдавшей себя на служение великой идее? И не объяснишь такому человеку, что идею, которой он служит, придумал тоже человек, но похитрее – сам-то он в том, к чему призывает, участвовать особо не намерен, ибо нет для него ничего страшнее применения его идеи на практике… Впрочем, игра отвлеченного от жизни ума отнюдь не всегда дает столь ужасные результаты.
Точка зрения Достоевского чем-то близка к точке зрения китайцев, чьи древние философы придумали проклятие – «чтоб тебе жить во время перемен», – и еще к позиции нынешних евроамерикосов, которым лишь бы никто не сломал устоявшийся уклад давно уже не хрупкого, а застарелого и задубелого ихнего благополучия. И, наконец, представление Достоевского о революционерах очень близко к современному русскому – то бишь постсоветскому.
Сегодняшние патриоты и коммунисты, кстати, не исключение: они готовы молоть языком о своих идеалах на каждом углу, но любому социальному перевороту решительно воспротивятся – они люди тихие, им скандалов с далекоидущими последствиями не надо. Они предпочитают (если говорить о коммунистах) парламентскую мышиную возню или (применительно к хулиганским патриотическим партиям) громкие слова и дела, задуманные так, чтобы из них ровно ничего не вышло. Максимум – эффект ослиного бздёха. Это и есть русский патриотизм XXI века.
Не таким патриотом был Достоевский. Он безумно любил свою Родину, в отличие от нынешних ее радетелей, ненавидящих ее смертно, до потери пульса. И все же объективно его любовь к Родине привела к тому же итогу: к изображению тех, кто желал бы насильственно изменить ее привычный миру лик, в виде адских исчадий, у которых даже элементарные человеческие чувства изуродованы до непотребства.
АНГЕЛЫ
Когда то, чего боялся Достоевский, случилось, когда те, кого боялся Достоевский, пришли и сели править «всерьез и надолго», родилась совсем иная литература. Литература, изображающая благодетелями человечества тех, кто ему, человечеству, и пожить-то спокойно не дает, а всё гонит его пинками к светлому будущему, за которое нужно непременно бороться и жертвовать жизнями в оптовых количествах.
Порой доходило до смешного. (Я намеренно беру в пример малоизвестное произведение, потому что его автор лишь плелся в хвосте у Фадеева, Шолохова и других мастеров советского героического эпоса.) Никакого особенного ума не требовалось, чтобы, затевая покушение на Александра III, понять три вещи:
1. Крайне отрицательный для общества результат убийства предыдущего царя ставит вообще под сомнение целесообразность подобных акций.
2. Хулиганство, неуважение к закону, душевная низость и неспособность разумно рассуждать вряд ли подлежат идеализации даже ради политических целей.
3. Избранный способ цареубийства заставляет подозревать гг. заговорщиков в своеобразной «трусости наизнанку». Им легче совершить убийство из-за угла и быть за него казненными, нежели вступить с царем в открытое единоборство - даже в форме публичной дискуссии (каковые, впрочем, тогда не устраивались), не говоря уже о диспуте без свидетелей (который был вполне возможен).
Тут вспоминается Гусев, главный редактор газетки «Эм-Ка», после которой руки надо карболкой отмывать. Помните телевизионный дуэт двух Пашек – Гусева и Мерседеса (1990-е гг.)? Так вот, между двумя Александрами – Ульяновым и Романовым – была бы сцена еще смешнее и недостойнее. Конечно же, лучше сразу бомбой: тогда окружающим не удастся наглядно сравнить покушающегося с тем, на кого он покушается.
И, несмотря на все на это, советский писатель В.Канивец изваял роман «Александр Ульянов», где старший брат так называемого Ленина и его подельники изображаются героями с большой буквы. Не с большой буквы «Г», а просто с большой буквы. Фальшь авторской позиции вылезает наружу в последней части романа, где живописуется суд над незадачливыми освободителями народа. Приводятся отрывки из выступлений обвиняемых, вещавших всякие дикости; затем цитируются ответы первоприсутствующего сенатора Дейера (председателя суда) и обер-прокурора Нехлюдова, совершенно резонно высмеивающие слова подсудимых, и дается авторский комментарий – то Дейер «абсолютно не понял, что было сказано», то Нехлюдов «понес – аж слеза прошибает» (какая тонкая ирония). Хорошо, хоть царь жив остался…
Вот так примерно изображали в советской литературе злодеев, бандитов, террористов и хулиганов. Какой-нибудь маньяк Котовский, насильник и убийца, возводился в ранг чуть ли не святого. Но это же именно тот тип людей, от которых сейчас по вечерам шарахаются прохожие на улицах российских городов и говорят, что от шпаны и хулиганья никакого житья не стало! Чем принципиально отличается от этих отбросов общества герой гражданской войны Котовский или пьяный матрос Железняков, разогнавший Учредительное собрание? Разве масштабом…
Итак, две крайности. У Достоевского и тех несравненно меньших талантом писателей, кто сродни ему по убеждениям, революционеры – страшная сила тьмы. У классиков советской литературы они – идеальные типы, якобы лишенные даже мелких и симпатичных человеческих недостатков.
Так и напрашивается глубокомысленное заявление, что истина, мол, посередке.
Верно ли?
Не-а.
КТО ОНИ НА САМОМ ДЕЛЕ
Вот пример совсем, пожалуй, неожиданный. Кузмин М.А., роман «Тихий страж». Тоже про революционеров начала XX века. И они там отнюдь не бесы и не ангелы, а…
Но позвольте, можно ли доверять психологическому и социологическому чутью Кузмина-писателя?
А отчего ж нельзя-то. Конечно, его талант как прозаика зело уступал его же поэтическому гению (не каждому автору «Мцыри» дано написать «Героя нашего времени»). Но у Кузмина перед мировой прозой целый ряд заслуг совершенно беспрецедентных, ибо, не обладая гениальностью Достоевского и Лескова, он кое-что умел такое, чего не умели они.
Но к делу. Итак, революционеры Кузмина – не апологеты добра, но и не исчадия зла. Бесы Достоевского иногда кажутся уж слишком бесами – до неестественности, будто эти люди были не рождены женщиной, а специально выведены каким-нибудь Аттилой Лавениусом (см. Головин, «Нас кто-то предает»). Но ведь когда-то они были детьми! а потом подростками, юношами и девушками… словом, публикой, которой по всем устоявшимся представлениям полагается быть душевно чистой. Куда ж все подевалось?
А никуда и не девалось, знаете ли. Кузминские революционеры занимаются адскими делами, оставаясь душевно чистыми людьми и не сделавшись даже жестокосердыми идеалистами. И это у них явно не от пресловутого максимализма: здесь что-то психологически очень глубокое, едва объяснимое словами. Какое-то душевное и духовное уродство идеального свойства. Будущий маньяк Котовский вовсе не злодей и не псих – он просто зарвавшийся инфантил, достойный жалости.
Отсюда и отношение авторов к своим героям. Достоевский взирает на изображенных им революционеров с ужасом, как-то сбоку и чуть снизу. Советские писатели – восторженно, заведомо снизу вверх, как на недосягаемые по своему благородству образцы человеческой натуры. Кузмин же смотрит на них с глубоким прискорбием и искренним соболезнованием. Он даже не дает себе труда проникнуть в глубинные мотивы их душевной патологии – он на протяжении всего романа оплакивает их лучезарную юность, ими же угробленную невесть на что. Так хорошо начиналась жизнь: могли бы людьми стать, а стали революционерами. И прости-прощай нормальная человеческая жизнь, катитесь к чертовой матери все ее радости, и забудем о людях, которые нас любят: ничего им от нас не светит, кроме хронического несчастья.
Спустя много лет, сам того, возможно, не ведая, кузминский сценарий повторил Сталин, но уже не в прозе, а в реале. Он заморочил своим подданным мозги прекрасной идеей строительства какого-то неведомого и невиданно светлого будущего. И под эту идею люди – не преступники, не маньяки, а нормальные добропорядочные люди – радостно истребили несколько десятков миллионов своих соотечественников, изгадили собственные души и изуродовали души своих детей. Это потом уже, когда идея состарилась, разложилась и заплесневела, стала заметна ее глубоко скрытая подлость... а может… нет, даже наверняка… поначалу и подлости-то никакой в ней не было. Наоборот, она поражала именно возвышенностью и благородством. Но кто же мог на заре XX века предполагать, что с самой привлекательной и благородной идеей, когда-либо заражавшей миллионы людей, придет антихрист?
ЧЕТВЕРТЫЙ
В нынешней русской литературе образ героя, меняющего мир, т.е. антихриста, увял и усох. Сейчас затишье, безвременье – сейчас изображают ментов поганых, бизнесменов-подонков и прочую гнусь. Сейчас в фаворе романы и повести, где и посочувствовать-то некому: неправедно преследуемый, как правило, такая же сволота, как и неправедно преследующий, а наказующий – такая же мразь, как и наказуемый.
Но не зря же некто Владимир П., дважды усаженный в самое высокое в стране кресло по воле народной, еще на заре своего затянувшегося "подвига во имя России" (из пасхальной речи Ридигера, 2006) огласил программу патриотического воспитания российского населения (или как она там у него называлась). Значит, будет новый поток литературных произведений с антихристом в главной роли. Интересно бы взглянуть на него. Возможно, родится вариант номер четыре?..
25 марта 2004, slightly updated 2007
День падения Саурона
