Предисловие к нулевому изданию или письмо к моему Богу.
Делая что-либо, никогда не тормози себя вопро-сом: "Зачем?"
Будучи существом неумным, но, наверное, та-лантливым, испытывая зуд графомана, я попросту справил свою психофизиологическую нужду. Я – рядовой солдат урбанистического южно-российского суфизма, слабо владеющий графикой родного языка, но имеющий наглость и право на пользование им, написал нечто о лжи. И ты меня не спрашивай: "Зачем?". Я всю жизнь врал налево и направо, назад, вперед, вверх, вниз. А ты? Я никогда не дочитывал до конца толстые, заумно-гениальные книги: ни любимого эстетами Достоевского, ни Библию. Мне всегда казалось, что увесисто-умные тома обязательно написаны в тюрьме, в неволе. Для того чтобы их постигнуть, необходимо попасть в ту среду обитания, где они рождены. Но я на воле. А ты? Мой кот Джаз – реальное существо. В тот мо-мент, когда я впервые положил перед собой чистые листы, без особых мыслей, четвероногий перс – ис-тинный суфий, взобрался на стол и закружился в та-инственном кошачьем танце. Я не мог его не взять с собою в путешествие. И на что бы ты ни наткнулся в этой истории, не кипятись – вспомни о названии.
Если человек создан по образу и подобию божье-му, то не трудно представить, что есть Бог.
Добро пожаловать в мою ложь.
"Бог вовремя забирает нас на небеса.
О, БОГ"
(Нина Хаген – из какой-то ее песенки.)
ЧАСТЬ1-Я "Происхождение божества"
"Страх" – бог трепни и любопытства
1969 год Ростов-на-Дону
С тех пор как он помнил себя, его всегда пресле-довал страх и похоть. Он безумно любил жизнь и даже думал, что в этой любви, не такой как все. Но страх всегда наступал на пятки и отпускал легкие пинки и подзатыльники. Он мчался, жадно делая жизнь все быстрее. Весь пробежавший отрезок в памяти мельтешил, как видеолента на ускоренке.
Вот он бежит к реке. Он проспал и опоздал на встречу с пацанами. Что за ерунда? Река оранжевая!
На причале кто-то из мужиков объяснял: красиль-ная фабрика сбросила в Дон тонны анилиновой краски, вот уже час, как река, начиная с железнодо-рожного моста, как апельсиновый сок.
Ждать, когда приползет очередной пассажирский плавающий утюг, было невтерпеж. Он прыгнул в краску и поплыл на тот берег. Течение реки сносило его вправо. Особых усилий не понадобилось.
- Ты что, Дон переплыл? – спросили пацаны.
- Да – "В первый раз", – сказал он и почувствовал, как моторчик гордости тарахтит в его маленьком, нахальном сердце.
- Ну и дурак: сейчас ракеты – одна за другой, до двенадцати они как бешеные, – сказал Сашка Беззу-бый – самый старший из его приятелей.
- Ну, я же успел, проскочил.
За спиной у берега ухмыляясь, булькал, и пускал пузыри страх, но его быстро смыло волной от про-мчавшейся мимо ракеты, из нее, заглушая дизель, пел Эдуард Хиль: "Привыкли руки к топорам, толь-ко иволга поет по вечерам...". В перерывах между стремительным бегом, он трясся от страха. Ему ка-залось, что он никогда не вырастет, останется ма-леньким, слабым, худым.
Вырос, почти под два метра. Страх не унимался. И тогда он объявил ему войну.
Каждый день он делал что-нибудь такое, отчего волосы приятно вставали дыбом. Задирался с взрос-лыми парнями и сильно получал от них. Однажды ночью, с блатными пацанами, разбил витрину про-дуктового магазина. Под истеричный треск звонка сигнализации они набили сумки сигаретами, вином, шоколадками и, не торопясь, как приказал старший – Коля Болт, ушли в черную, как тушь, дыру кана-лизационной трубы, ведущей через железную доро-гу к заросшему берегу реки.
Это был их Робингудовский лес, перед ним страх чувствовал себя жалким ничтожеством и бежал от леса, как черт от ладана.
1972 год РОСТОВ-НА-ДОНУ
Как-то зимой, на замерзшей реке он провалился под лед, в шубе, в коньках, с клюшкой.
- Но я не могу так по - дурацки умереть!
- Запросто! – сказал страх.
Вода казалась кипятком. Он пытался выскочить из этой кастрюли и как рак клешнями, беспомощно це-плялся разбухшими рукавицами за ломающуюся ле-дяную кромку.
- Плыви, щенок! Плыви! – кричали с причала му-жики и метали в него ржавую кошку на обледенев-шей веревке. Мужики были пьяные и зацепили его только с девятого раза. Он посчитал и запомнил эту девятку на всю жизнь.
На берегу ему налили полную эмалированную кружку водки.
- Пей! Утопленник херов.
Он думал, что вода и выпил, от страха потеряв вкус, залпом, всю кружку. Затем, последнее, что за-помнил в тот миг – это рябую рожу Одноглазого Володи.
Потом, пахнущий табаком и рыбой, кулак, вели-чиной с его голову, притронулся к его носу и вы-ключил изображение окружающего мира.
В тридцать семь лет страх обленился гоняться за ним, а похоть издевалась, как хотела, но иногда, ус-тав от самодовольства, она отключалась, и тогда страх снимал с нее одежду, укладывал на кровать, довольный ложился рядом и не отводил своего мертвецкого взгляда.
Зима-1996 год. Десять бутылок "Будвайзера" на-конец-то поругались с мочевым пузырем. Он оста-новил машину возле длинного забора воинской час-ти, расстегнул ширинку и...
- Дядя! А дядя!..
Он повернул голову налево. Два солдата в замыз-ганных телогрейках, синие от мороза, прыщавые худые лица пацанов были неподвижными, мертво-восковыми.
- Армия! Дай хоть отлить спокойно, чего вам?
- Дядь, по-по-покурить есть? – спросил, заикаясь худой, длинный, но жилистый солдатик.
- В машине, сейчас поссу и принесу. – Там целый блок, подумал он. Надо дать пацанам пачки три.
- Дядь! А покатаешь на своем мягком БМВ, а то от наших чугунок уже вся жопа в фурункулах.
От такой наглости он даже забыл штаны застег-нуть. В жизни его всегда можно было ошарашить чем-нибудь простым, детским. Особенно взглядами и хихиканьем девчонок-подростков. Армия совсем охренела что ли. Набрала подгузников, они еще на каруселях не накатались, а их в БТРы – сказал он про себя, развернулся и получил профессиональный удар в коленный сустав. Тут же его подбородок ощутил ледяной поцелуй ствола.
- Тихо дядя! Дыши медленно, экономь секунды! Ключи! Где ключи?
- Да в машине, блядь, тупой ты Пеца или охуев-ший! – заорал визгливым, еще детским голосом вто-рой.
- Вот они, в машине! Сейчас, я маг на всю… где тут волюм ебаный, панасоник, твою мать! Кончай его, Пеца! Он блатной! Он нас как клопов раздавит!
В затылке сильно зачесалось. Глаза Пецы люто раскрылись, ртом он глотал холодный воздух. По-том он неестественно, задом, быстро побежал к машине, упал, уронил в снег автомат и тут же начал блевать.
- Утри сопли, говно! – орал второй. – Вот пидорас, обосрался!
Он подошел медленно, как шакал, по большой ду-ге, будто что-то с опаской обходя, полез в пальто, пошарил, вытащил бумажник, потом стал отрывать кобуру.
- Ну что, дядька, головка не болит больше? Ты по-стой здесь у забора, а мы покатаемся, нам очень на-до, заебались мы служить родине-уродине. Тебя все равно где-нибудь на разборе шапок-мономах при-шили бы. Ой! Какой у тебя красивый пистолет, наш ротный обосрался бы от зависти, надо же: ГЛОК-21, ОЧКО, понимаешь ли. Чертова дюжина патронов, просто заебись. Пеца! Кончай сеять перловку, она на снегу не принимается. Ты гляди, что я нашел, да тут тебе и волына и баксов, тонны полторы.
...
- Дорогой Петруша! Как ты дяде ювелирно дырку просверлил. Из этого черепа еще хорошая пепель-ница получится. Жаль дорогие тряпки, но шибко окровавлены, а часы, гля какие блин, это же на 10 штук баксов тянет.
Пеца очухался:
- Поехали! Саня, ну его на хуй, он хоть мертвый, точно?
- Нет! Блядь! Притворяется, только костяная шля-па и мозги с крыльями отправились за наш забор: полетели своему блатному богу стучать на доблест-ную красную армию. Ладно, Саня! Поехали белый день же, вдруг смена караула или кто по дороге...
- Какая смена? Они спирт в каптерке без нас хуя-рят. Смена, блядь, разбежалась. А по дороге, кто может вякнуть, да и кому на хуй надо, ты вон кашу снегом ототри, а то весь салон дерьмом пропахнет.
Еще пару минут они разбирались с его машиной, что куда крутить и нажимать. Потом БМВ дико взревел, будто прощаясь с хозяином, мигая аварий-кой, виновато тронулся прочь.
0000-ГОД-БЕЗВРЕМЕНЬЕ.
- ТАК! ТАК! – подумал он. – Чем же это я думаю? И где вообще мой страх? И ничего не болит, ни хо-лодно, ни жарко и даже не обидно. Вид, конечно, неэстетичный.
Он подошел к обочине дороги. Место глухое, придется добежать до перекрестка. Он расхохотал-ся, представив себя бегущим трусцой с остатками головы на плечах. Интересно, кто-нибудь отважится подвезти?
На перекрестке первой машиной оказалась Мит-субиси Поджеро, необычного, розового цвета. Она и остановилась.
- Тебе куда? За рулем сидела симпатичная моло-дая толстуха.
- Слушай! И тебя не удивляет, что я труп?
Она сказала с ярким кацапским акцентом:
- Что меня может удивлять? Я таких мудаков как ты с утра пятнадцать штук развезла. Ты думай бы-стрей, куда тебе надо?
- Я даже не знаю, ведь я вроде как мертвец.
- Ты при жизни кем был-то?
- Не помню даже.
- Ну, садись, поехали, не то замерзнешь.
- Трупы не мерзнут.
- Да ну? – расхохоталась толстуха. Ты еще скажи "не потеют", банально, молодой человек. Поехали!! Так, говоришь, даже не знаешь, кем был?
- У меня мозги вышибли пятнадцать минут назад, они, наверное, знали, кем был.
- Мозги – это херня, в них страх только да похоть. Душа-то у тебя осталась.
- А где она?
- У тебя – в яйцах, – и она закатилась хохотом, а затем, с напускной строгостью, сказала, – а у нас женщин...
В этот момент движение подрезала бирюзовая де-вятка.
- Вот гандон, а тоже туда же, нет, я сегодня без работы не останусь.
- Послушай, а ты откуда ты про душу знаешь? Мне кажется, я сейчас действительно, яйцами ду-маю.
- Да уж, знаю, батя рассказывал, да и училась, я вообще-то не дура.
- А кто ты? – спросил он.
- Люба я, Любовь Ивановна, смертью работаю, а раньше, кем только не была: и челночницей и проституткой и банком управляла.
- Так тебя, небось, тоже завалили?
- Ой, блин, собственный муженек, ебанько, прямо на любовнике. У меня парень был один, красавец-бандит. Придет, бывало, в обед в банк, мы закроем-ся, ну и сам понимаешь... Я баба уже не очень моло-дая, растолстела, муж – пьянь, задавака, микробра-ток, в общем – трепло. Когда-то любила ну а потом, знаешь, как в песне поется: "У нас была любовь, а теперь – ремонт".
Так вот, приходит мой Жорик, то за деньгами, то кому ссуду, то кому рога отпилить, словом, типич-ная финансовая работа. А потом у нас что-то в обед чесаться часто стало. Муженек мой знал и не ревно-вал уже давно. Еще бы, сволочь, я семью тяну, доч-ки в спецшколе, на лето Лондон, Париж. У него тач-ка за 50 штук, а он допился, доторчался, и свой болт где-то по пьянке, в сауне положил и забыл где он. Ну, посуди сам: месяц, другой, я уж про любовь за-была, но чешется-то, баба я живая и здоровая. Я, знаешь ли, девка гордая, на шею к мужикам никогда не вешалась, все как-то они сами. Когда на панели работала, тоже не со всяким дерьмом... еще и носом крутила.
Не загрузила я тебя? Ты уж извини, нам-то с тобой теперь чего стесняться? Дорога длинная!
- Нет! Нет! Очень интересно.
- Ну вот, как-то утром поругались мы с мужем. Он денег просил на кокс, а я зажала. Дусту, говорю, по-нюхай – один хрен отчего подохнешь, так хоть дешевле.
В обед пришел Жора. И было всё так замечатель-но. Сидит мой милый на столе, глаза закрыл, а я на-против, в своем кресле. И вот, чувствую я, что на-столько обожаю Жорика, что съела бы его до по-следнего хрящика.
И вдруг из моей груди мгновенно вырастают ост-рые, ржавые спицы и прикалывают Жорины ноги к столу. Я взревела, дернулась назад, а дальше пред-ставь картину: директорша банка с откушенным членом во рту, в спине торчат вилы, а на их древке повис обдолбанный муженёк и на всем его теле вспыхивают красные кляксы. А на столе Жорик с огрызком между ног и палит из двух стволов...
Теперь мы с Жоркой здесь вкалываем. Он на ди-пломатической работе, а я "Санитаркой леса".
- А муж?
- Представь себе, эта свинья осталась там. Он же настолько был обдолбанным, что десяток дырок, как укусы комаров. Да и Жорка от боли и гнева стрелял невнимательно, ни во что существенное так и не по-пал. Ну да смерть с ним, что это я, все о себе, да о себе. Тебя-то как угораздило?
- Меня? Так неожиданно, что толком осмыслить не успел, а тут еще и мозги отсутствуют.
- А ты попытайся душой, а мозги тебе папка отре-монтирует или новые поставит.
- Меня, похоже, из-за души, которая в тот миг на-ходилась в мочевом пузыре, и уделали.
- Остановился я пиво отлить. Место пустынное, длинный забор воинской части, а с другой стороны лесополоса. Два солдата, сопляки прыщавые, я и за-подозрить не успел, как они мои мозги спровадили в свободный полет. Забрали пистолет, деньги, маши-ну и тю-тю дядя. Дезертиры, понятное дело, они сейчас злее бандитов.
- Так ты братком был, раз со стволом да на доро-гой карете?
- Ну уж не ментом – это точно.
- Ну! Вспоминай! Есть же память хоть и в яйцах ее не густо.
- Помню, что всю жизнь я трясся от страха.
- Чего боялся-то?
- Да всего подряд: темноты, пустоты, одиночества, бедности, болезней, смерти. Вот так всю жизнь бе-гал от страха, сам того не понимая, что заигрываю с ним. А вот подох там, куда страх не успел появить-ся.
Они ехали по улицам города, в нем он наяву ни-когда не был, но всё окружающее ему было хорошо знаком по собственным снам. Смесь из Лондона, Нью-Йорка, Стамбула, Венеции, Ростова, Одессы – этакий музей зодчества его подсознания.
Наконец джип остановился у деревянных, корич-невых ворот. Люба вытащила из бардачка пульт дистанционного управления, перевязанный красной изолентой. Ворота раскрылись. Они въехали в про-сторный двор. Он увидел богатый восточный сад с огромным водоемом. В центре стоял трехэтажный особняк нелепой советско-цыганской архитектуры. Навстречу вышел невысокий крепкий мужчина, лет шестидесяти, с неестественной, будто приклеенной бородой ярко-зеленого цвета. Кажется, где-то он его уже видел.
- Ну, здравствуй, сынок! – зеленобородый крепко обнял его и поцеловал в левое, оставшееся ухо. – Я все знаю, все исправим, не волнуйся. Пойдем сперва по стаканчику. Ты виски, водку, джин, что любишь?
- Да мне сейчас все равно, пока вкуса никакого не чувствую.
У озера стояло нечто вроде сцены деревенского летнего кинотеатра. На ней большой деревянный стол, грубо сколоченные лавки, но возле, модерно-вый стеклянный столик, в три этажа уставленный всевозможными спиртными напитками. Они молча чокнулись и выпили по полному стакану теплого "Балантайна".
Зеленобородый сморщился, закуски на столе не было.
- Любаша! Давай сообрази еду и льда не забудь, а то самогон этот басурманский, хуже бензина из мопедного бачка.
- Ну, вот видишь как оно, а ты все чего-то бо-ялся, – он дико захохотал, словно стартующий бульдозер. Значить так, зови меня просто ба-тей, тем более, что я и есть твой батька, все вы – мои дети. Пока у тебя нет ни новых, ни ста-рых мозгов, поговорим по душам, по-свойски. Ты там, наверное, об этом свете думал не раз, как и все, что тут рай или ад. Враньё, всё вра-нье. Впрочем, враньё и есть основная энергия жизни.
- Любка! Где ты там копаешься?
- Папа, ну вы сами просили еды. Вот я и готовлю, не бутербродами же, в сухомятку. Сейчас борщ ра-зогрею, все как положено: первое, второе, потерпи-те!
- Любка! Ты хоть сала или селедки принеси и льда, а то тебя пока с первым да со вторым до-ждешься... вот бестолковая, только за смертью посылать.
- Как тебе каламбурчик?
- Смерть за смертью посылать? Ну ладно. Так вот, я вроде, как дежурный бог. Ну не создатель, нет, не создатель, чего создавать-то? Все уже создано. Пора ломать, хлам ведь всё.
Я в прошлой жизни был священником, по пьянке на машине разбился. Тут мне говорят: давай! Рабо-тай по специальности. Ну и ладно, дело не пыльное. Болтай, жри, пей, хочешь, устрою, кем хочешь? Ал-лахом, Буддой, хоть этим, ну как его, блин? Во, вспомнил – Интернетом. Тут, сынок, все те же дела, что и там, но там о боге только говорят и молятся ему все кому не лень, а тут все уже боги. Такое по-нимаешь, божественное общество, можно сказать, тоталитарный рай. Все безгрешны и все во грехе, иногда даже скучно, а от скуки спасает всякая раз-ная шкода. Вот у меня товарищ, был художником, тоже по пьянке свалился с подоконника. Теперь вот работает разрушителем потусторонних миров. Же-нился здесь на бывшей учительнице литературы, она хоть и стерва, но красивая баба. Он от скуки все крушит, а раньше рисовал и неплохо, иконы рестав-рировал. А теперь шкодит по-черному. Недавно пол Африки, куражу ради, гриппом-испанкой заразил. Представляешь, это при жаре-то, с соплями да каш-лем, с температурой? Клин клином вышибает. На Вуду паршивец подсел, а я ведь тебя тоже угробил, ради развлечения. Наблюдал я за тобой, думаю, эка парень со страхом борется, дай, думаю, его вылечу. Ну и пивка с рыбкой откушал и дезертиров тебе по-дослал. Хочешь посмотреть, что они сейчас, твари, вытворяют? Пойдем в хату, там у меня божествен-ная телеаппаратная. А мозги ты себе выберешь, ка-кие понравятся, да и тело можем заменить, если это надоело. Они вошли в огромную комнату, уставлен-ную множеством телемониторов. В центре стоял ог-ромный пульт.
- Вот смотри. Машину уже разбили. Пьяные по городу шастают, ебаться хотят, а девки от них ша-рахаются. Это я так устроил. Пусть пока помародерствуют, я еще не придумал, что с ними делать, куда пристроить. Может, ты подскажешь?
- Мне бы мозги для начала, а?
- Будет тебе белка, будет и свисток.
Батя повел его в следующую комнату, с белыми кафельными стенами. В ней единственной мебелью был то ли электро-стул, то ли гинекологическое кресло.
- Садись! Сейчас мозги вставлять будем. Хочешь быть писателем, артистом, хочешь, рок-звездой сде-лаю, будешь со всякими Куртами Кобейнами об-щаться? Ты вот был не понятно кем. – Батя натянул зеленые резиновые перчатки. – Ну-ка, сынок, открой рот пошире и закрой глаза.
- Так, зубы еще хорошие – оставим – теперь за-крой рот, открой глаза и думай, только побыстрей! Возраст?
- Тридцать два года!
- Фиксируем, тридцать два года! Тело выше сред-него, худой, красивый. Однозначно, кто же согла-сится стать маленьким и страшненьким. Блондин, брюнет? Оставим брюнетом. Глаза тоже оставим, хорошие, черные глаза. Все оставим, только память от дерьма очистим, а так все нормально. Подкоррек-тируем систему страха и похоти. Хочешь быть без-дельником и просто наблюдателем всех процессов? Вот, придумал, будешь богом трепни и любопытст-ва. Как тебе такая роль?
- Да буду, пожалуй, только мозги поскорее бы.
- Вот заладил, живут же люди по нескольку жиз-ней без мозгов, с одними конечностями, в глазах яма в жопе дна нет. И счастливы безмерно. Мозги, если хочешь знать – это атавизм, вроде аппендикса. А ты как чучело из сказки "Волшебник Изумрудно-го города", чем-то вполне сносно думаешь, но все мечтаешь поменять солому на пару кило ливерной колбасы.
- Мозги, сынок, это болезнь. Самая распростра-ненная хвороба человечества. Мозги порождают массу осложнений: головную боль, любовь, жад-ность, страх, поэзию и даже СПИД. А еще чесотка мозга. Ни с того ни с сего, начинают чесаться моз-ги, особенно у художников, поэтов, ученых. Они, видишь ли, шибко любопытные, суют нос куда по-пало, вот и хватают всякую инфекцию, а лечатся, как правило, пистолетами. Вот теперь ты и будешь заниматься любопытством и трепней. Все, можешь закрыть рот. Что чувствуешь? Ничего? Все пра-вильно – это новые мозги. Мозги Бога трепни и лю-бопытства. Помнишь что-нибудь?
- Да, вроде бы что-то чувствую.
- Страх чувствуешь?
- Пока нет!
- В память о твоем страхе я буду тебя Страхом на-зывать. А имя себе можешь сам придумать, ты те-перь бог трепни, так трепись на всю катушку.
Из-за кресла появилось вспотевшее лицо Любы.
- Папа! Ну что вы тут копаетесь? Все же остынет!
- Я тебе сколько раз говорил, чтобы не входила в операционную без стука и тапочек. Хоть кол на го-лове теши! Тут стерильная мозго-фабрика, а ты ла-заешь по помойке человечества, а потом с грязными ногами в операционную заразу тащишь и еще удив-ляешься, откуда потом на свет божий нарождается столько дураков. Брысь, пошла со своим борщом, проза жизни! Я только что нового бога смастерил!
Люба удалилась ворча:
- Это я что ли проза жизни? Да я праздник, самый яркий праздник людей. Я смерть, я самый светлый их миг.
- Иди уже, Праздник с борщом и косой.
Страх осмелел и стал задавать вопросы.
- Батя! Если мы боги, выше нас кто?
- Началось, действует, теперь ты будешь доста-вать, да? Выше нас, выше нас? Видишь ли, я точно тебе сказать не могу, но соврать, то есть придумать на ходу, это пожалуйста.
- Ну а как же истина?
- Какая к черту истина? Пойми, мир, материя, про-странство, космос – это все саморегулирующееся существо. Вот в твоих и моих мозгах неразбериха. То джина хочется, то пива, то минералки. А теперь представь, что весь космос – вздорный мозг, кото-рый черти чего хочет? Так какая тут может быть ис-тина? Истина – это обозначение конечного этапа очередной лжи. Точка с запятой, абзац и опять ложь за ложью, до бесконечности.
- А черт? Дьявол – это кто?
- Да такие же придурки, как и мы с тобой!
- Но ведь бог – это добро, а дьявол – зло.
- Это тебе в исправительной колонии, на полит-информации поведали?
- Опять же, что считать добром, а что злом?
- Вот ты заметил, кому там у вас на земле больше везло? Само слово: ВЕЗЛО состоит из веселья и зла. Кому деньги, кому красивые бабы достаются? И что имеют те – с козлиными бородами, что денно и нощно бьют лбы в поклонах перед деревянными портретами якобы нас? Ведь все земные религии – сплошная ложь.
И это хорошо! Представь себе, на мгновение, яв-ление меня народу! Они уже привыкли к другим ли-кам святых, а тут – нате вам, с красной жирной ро-жей, с зеленой бородищей, в китайском, спортив-ном костюме и шлепанцах. А еще, для куражу, можно на проволочке нимб из неоновой трубки со-стряпать.
- А дьявол все же, это кто?
- Да их тут столько! Бездельники, миротрясы, те же боги. Ну, сам посуди, правая туфля и левая туф-ля? Хочешь быть дьяволом, назовись им и будь.
- Батя! А что такое страх?
- Это ты сам, сын мой!
- Нет, давай без метафор, все-таки?
- Адреналин, эндогенный этанол, еще какая-то ки-слота, замешанная на соплях. Я ведь не доктор, не биохимик, не этноботаник, я – бывший поп. Пьяни-ца, бабник и трепло. А ты – бывший вор, помнишь это?
- Теперь вспомнил.
"Когда хочешь что-то спросить у отца всевышне-го, помни, что он не всегда готов честно ответить "за базар". Часто врать ему лень. По сему, ври себе сам". (Цитата из заборной летописи)
Глава 2-я
Москва 1996 год. Вот уже целый месяц поп-ансамбль "АЙ-НАНЭ" ждал обещанный новый хит.
- Где же эта чертова красная ручка?
Поэту-песеннику Жоре Марочкину необходимо было провести красную нить, но не в чем и не чем. Аванс за новый шлягер он уже спустил и сейчас нервничал. В любой момент могут появиться люди Карабасова, а этим граненым татарам бессмысленно объяснять причину отсутствия товара.
Что я им скажу?
" - Парни, я не виноват, это все сука-Муза не не-сет...
- Что за муза такая? Как не несет, дай адрес, будет нести, как курочка ряба!"
Так он на миг представил возможно вскоре пред-стоящий диалог с людьми Барри Каримовича. Вот она, чертова ручка, и что дальше? Он привык под-черкивать ключевые фразы красной пастой. Это и были магические заклинания для поклонников. В прошлом На-нэйцы могли парой словосочетаний уложить толпу наповал. Типа: "УПАЛА ШАПКА! УПАЛА НА ФИГ" – и на тебе – эффект, сильнее всех примочек Чингиз Хана. Но сейчас последние герои монголо-татарского ига были безоружны. Ни Пупкин, ни Марочкин не несли золотых яиц. Это удручало, и Нанэйцы стали сильно злоупотреблять спортивными тренажерами. Жора допил остатки омерзительной "Брынцаловки" и дрожащей рукой занес кровавое стило.
"Я на тракторе..." Нет: "Мы на тракторе, вы на тракторе. Наша похоть в ядерном реакторе..."
Типа групповуха на тракторе, а дальше-то что?
"Пахота, пашня, пехота, перхоть..."
Нет, это хуже чем бред.
Жора смял лист, сломал ручку и заплакал.
И вдруг какой-то голос сказал: "Про трактор это уже неплохо. Вашей Нане в пору менять имидж, впрочем, имидж – это фантики для плохих конфет. Личности имидж нужен, как презерватив в здоровой семье. Но, слава богу, с таким заболеванием как "личность" в данном случае мы не столкнемся".
Жора вдруг понял, что голос невнутренний и рез-ко протер глаза. Перед ним стоял очень красивый парень лет тридцати, весь в черном, и улыбался улыбкой ходульного Мефистофеля. Первое, что взбрело Жоре в голову, так это желание заорать по-добно глупой бабе, напуганной заблудившейся мышкой, но парень поднял вверх левую руку. Это был знак, в мгновение заткнувший Жорин визг.
- Господин Марочкин! Не будем уподобляться ак-терам Мухосранского Академического театра имени Раисы Горбачевой. Не надо репетировать знамени-тую сцену встречи... Вы, увы, не доктор Фауст, к тому же с такой фамилией нужно быть завхозом в доме пионеров, но никак не словесником.
- А вы, вы, простите, этот... да? – выдавил из себя Жора, будто последнюю зубную пасту из тюбика.
- Этот, но не совсем! Позвольте представиться: Бог Трепни и Любопытства. Имя мое – Страх – мне оно не очень соответствует, но это прихоть папаши
- Так вы от Карабасова?
- Нет! Нет! Жора, не пугайтесь, я вовсе не тот за кого вы меня принимаете и, к счастью, я не являюсь слугой много уважаемого Импресарио. Я хочу вам помочь, затем и явился. Вы мне глубоко любопыт-ны, как столп эстрадной культуры. Вы ведь сами то-го не ведаете, что являетесь величайшим представи-телем искусства дурацкого пафоса, стеба и подра-жательства. Меня, как бога любопытства, это зани-мает в первую очередь. Мне не хотелось бы, чтобы ваше дело зашло в тупик и захирело.
Я ваша муза.
Не смущайтесь моего пола, впрочем, вам, как представителю эстрадного секс-большинства так будет даже удобнее, не так ли?
Жора вдруг понял, что это любовь с первого взгляда и даже если это демон, то он очень милый. Это был тот самый красавец, с которым Марочкин часто встречался в своих сладких педерастических снах.
- Скажите, Жорж, вы когда-нибудь водили трак-тор? Что нет? Напрасно! ЭТО ТАК ВОЗБУЖДАЕТ! ВСЕ ТАК ВИБРИРУЕТ! Вы совсем случайно, на-шли прекрасную тему. Вот вам моя авторучка, сади-тесь и пишите.
Марочкин повиновался, стал писать и удивляться красоте своего почерка. Прежде он был подобен эк-зерсисам правописания троечника начальных клас-сов. Теперь же этот почерк стал напоминать ту гра-фику, которой обладают немногие мужчины, мили-ционеры и врачи-психиаторы. В нем была некая твердость, сила, обстоятельность.
Тракторист Иван Конфетный
Ехал в поле на заре
Без особого заданья
Дело было в сентябре
Возвращался он со свадьбы
Шибко пьяный трактор вел
Вдруг какое-то сиянье
И в момент заглох мотор
Матюкаясь и сморкаясь,
Вытираясь об штаны,
Вылез Ванька из кабины
Посмотреть туды - сюды
Глядь – под трактором свеченье
Синим пламенем горит
То ли камень, то ли бомба
А скорей – метеорит
Он ее подлюку – ломом
Осторожно почесал...
А в деревне не дождались
Вместе с трактором пропал
Год прошел, однажды утром
На поляну за село
Приземлилось Чудо-Юдо
А скорее – НЛО
Из него Иван Конфетный
Разодетый, как Султан,
Весь такой инопланетный
Но опять вдымину пьян
А за ним из дырки – трактор
И космический багаж
И с Иваном распрощался
В жопу пьяный экипаж
С той поры село "Тупицы"
Небоскребами цветет
А Иван был выбран мэром
И теперь уже не пьет.
- Вот вам, Жора, чем не шлягер? Думаю, На-нэйцы и их поклонники придут в восторг.
Марочкин поставил жирную точку и почувствовал необъяснимый страх. Он медленно обернулся. В комнате больше никого не было.
Следующая глава: "1-Я ДЖАЗОВАЯ ОХОТА".
1998 ГОД Провинция.
Страх развлекался и шкодил. В его новых мозгах поселилась бесчисленная стая хулиганских идей. Меньше всего ему хотелось заниматься "своими" дезертирами, но обещание, данное батяне, не остав-лять их без опеки, отравляло ему настроение. На "колхозном" рынке он купил по дешевке персидско-го котенка. Чистый персик, но не экстремал, без до-кументов, поразил его вздорным поведением. Дру-гие его братья и сестры прижухли от страха и холо-да, а этот бодро шалил, пытаясь перевернуть хозяй-кину корзину. В двух огромных глазах маленького пушистого чертенка, словно сияли две мухи в янта-ре. Страх, предвкушая большое приключение на все свои органы, дал хозяйке новую стодолларовую бу-мажку, и сунул пушистое чудовище за пазуху.
- У меня нечем разменять такие деньги! – сказала изумленная торговка.
В этот миг Страх ощутил теплую струю.
- Не надо мне, милая, никакой сдачи, похоже я ее уже получил.
Дома Батя всадил коту в мозг новейшее устройст-во, украденное у какого-то японского маньяка-ученого, а потом две недели кормил запредельным супер-мясом.
Котейка вымахал величиной в зрелого сенбернара, разучился мявкать и научился говорить на всех язы-ках. Целыми днями он крутился в телеаппаратной Бати и обсуждал с ним новости мира. Но больше всего на свете он любил слушать авангардную му-зыку, за что и был назван Джазом.
Настало время для первой охоты. Кот, получив за-дание попугать дезертиров, пришпилил плеер к ошейнику, нарядил наушники и, напевая какую-то арабскую мелодию, отправился на охоту.
Страху не хотелось встречаться со своими убий-цами, чтобы скоротать время он уехал на чемпионат мира по футболу.
Беглые солдатики-убийцы, отморозки, сильно из-менили свой облик. С тех пор они немало преуспе-ли, и сами удивлялись своей удачливости и безнака-занности. В результате шаловливой опеки вечно пьяного дежурного по небу, Петя и Саня стали пре-успевающими наркодельцами. Теперь у них появи-лись новые клички: Петр-Нулевой и Саша Синий-Клык. Их боялись, с ними считались блатные авто-ритеты. Поговаривали, что эти двое – офицеры ФСБ, внедренные в наркобизнес Кремлем. Сколько раз их пытались замочить, но пули на лету превра-щались в вялых осенних комаров.
Подложенные в их машины взрывные механизмы не срабатывали. Преступный мир смирился с такой мистикой. Петя и Саша творили что хотели. Они купили карамельный завод и реконструировали его в комбинат по производству экстези, цинично обоз-вав свое детище Комбинатом Детского Питания. Теперь "цветное драже" от Пети и Саши продава-лось во всех аптеках города и даже в киосках союз-печати. Город превратился в огромную сумасшед-шую дискотеку.
Такая ситуация очень понравилась коту, он любил не только музыку, но и сладости.
Джаз первым делом обошел все музыкальные ма-газины и накупил кучу новых компакт-дисков. Об-долбанные продавцы и юные посетители думали, что это какой-то чокнутый, из "новых", развлекается в карнавальном костюме. Их даже не смущало то, что ряженый предпочитает ходить на четвереньках. Однако, кое-что настораживало. По вечерам Джаз обжирался килограммами драже. В ночных клубах танцевал и заказывал тазики коктейлей. Ряженый у всех расспрашивал как познакомиться с САШЕЙ-СИНИМ и ПЕТЕЙ-НУЛЕВЫМ. Еще вдобавок ко всем диско-безобразиям, животное разъезжало по улицам городка на "Ламборгини Дьяволо" цвета червонного золота. Такой тачки не было даже у племянника губернатора. Однажды гаишники оста-новили кота в золоченой карете и, заикаясь от стра-ха и удивления, затребовали документы. Кот вежли-во предоставил техпаспорт и водительское удосто-верение. Из документов следовало, что машина принадлежит некоему Страху, Богу Трепни и Любо-пытства, а водитель с генеральной доверенностью с правом продажи никто иной, как персидский кот Джаз Страхович, по фамилии Телогрейкин. Ополо-умевшие автоинспекторы попросили паспорт.
- Какой паспорт, Начальник? Только родословная, я же еще не совершеннолетний!
Милиционеры чувствовали, как их расплавленные мозги, из-под крыш-фуражек стекают на ботинки. С цветной фотографии водительского удостоверения на них смотрела и улыбалась морда персидского ко-та. А кот врубил музыку на всю мощь, чтобы заглу-шить дьявольский рев стартующей машины.
- Ну все, мужики, мне пора на танц-пол!
Дьяволо будто растворился, а в руках служителей дорожного порядка оказалась этикетка от вискаса.
- Ты Булгакова читал? – спросил один мент друго-го.
- Нет, только кино по ящику смотрел. Может, они фильм снимают?
В этот вечер Саша и Петя отважились встретиться с пушистым чудом в клубе имени Бой Джорджа. Они сильно нервничали, предчувствуя что-то не ладное, и часто подлечивались коксом. Их головы были набиты белым кайфом до отказа, казалось, что излишки высыпаются из ушей. Появление кота вос-принялось, как дежурное пришествие завсегдатая. Кот впервые за все времена встал на задние лапы и обнял дезертиров.
- Привет, пацаны! Я ваш новый сержант!
Дезертиров заклинило, как двух роботов из деше-вой видеосказки.
- Вам большой привет от того дядьки, что писал на забор. Все, хлопцы, самоволка закончилась. Да не ссыте вы в собственные ботинки, не буду я вас жрать заживо. А хозяин в чем-то даже вам благода-рен. Когда бы он еще выбрался на чемпионат мира по футболу? А мне уже самому эта самодеятельная булгаковщина надоела, я ведь просто кот-мутант-переросток, с компьютером в башке, а не борец с наркомафией. Так что отправлю я вас служить, ку-да-нибудь под Новороссийск, в роту почетного ка-раула. Будете охранять склады боеприпасов и гар-низонную Губу.
Сейчас вот только потанцуем чуть-чуть, а утром я вас в военкомат, на красивой тачке подвезу.
Кот сдержал свое слово. Очевидцы утверждают, что видели двух конопатых и стриженных наголо призывников, прямо к отправке привез на вокзал ка-кой-то здоровенный, лохматый, в рэпперской кепке, одетой козырьком назад. Был он похож то ли на снежного человека, то ли на огромного кота. Тачка у дядьки была на пол-лимона баксов, не меньше. Вся из золота, хрен знает какой фирмы, а на эмблеме, то ли бык, то ли лев, то ли кот. Впрочем, мало ли что могло померещиться поголовно, в стельку пьяным, будущим защитникам родины и ее дезертирам.
Комбинат имени Пети и Саши вскоре арестовали, опечатали, а потом отдали под таможенный склад. А все россказни про огромного кота и его танцеваль-ные похождения, всего лишь молодежная карамель-ная брехня.
- Хозяин! Сделай ты воду похолодней и еще раз спину и хвост намыльте, ну и набрался же я блох в этих ночных клубах. А вы, Любаша, поосторожнее с ушами, не налейте мне в мозги воды, не дай бог еще что-нибудь замкнет. Дверь в комнату приоткрылась. На пороге стоял Батя с перекошенной зеленой боро-дой, в семейных сатиновых трусах и на роликовых коньках. В руках он держал початую бутыль "Сто Волынщиков", отхлебывал и улыбался.
- Что, Васька, вернулся? Васька! Бросай ты ба-ниться, там по ОРТ Доренко такое мочит, у него война с лысым футболистом. В мире вечно что-то происходит, а я и не знаю.
- Папа! Вы бы поосторожнее на коньках своих ду-рацких. Здесь же мокро, вы и так сегодня раз сорок упали.
- Любовь! Ты кота вон лучше побыстрее домывай, а то Доренку проморгаем.
Батя отхлебнул виски. Смешавшись с зеленой краской бороды, струйка спиртного поползла по ог-ромному волосатому брюху.
- Теперь все разойдитесь! – заорал кот. – Внима-ние, главный ритуальный танец! – и он резко встряхнул своим огромным мокрым шерстяным ту-ловищем, обдав всех родственников брызгами воды, будто наглый грузовик, зазевавшихся на перекрест-ке пешеходов.
Батя упал на спину, задрав вверх свои роликовые ноги, однако, левая рука крепко и бережно сжимала недопитую бутыль.
- Кто не спрятался, я не виноват! – орал кот.
Страх, весь мокрый, хохотал.
- Джаз! Придурок, я же феном тебя хотела высу-шить! – прокричала мокрая с головы до ног, заметно похудевшая Любаша.
- Какой фен, чертово электричество! Еще замкнет, не дай бог и буду я тупо мяукать и мурчать.
- Не бойся, Васька, мы еще у Сакомоты какую-нибудь чертовню свистнем.
- Не надо, дед, мне эта нравится. И Васькой меня не называй, я, может, мусульманин!
- Мусульманец!? Засранец ты, я вот за такие слова тебя в русскую гладкошерстную кошку превращу.
Они шли по полутемному коридору, дружелюбно переругиваясь. Кот стал на задние лапы, положив батину, с приросшей бутылкой, себе на плечо. Батя, на неумело расставленных прямых ногах, просто ехал и бухтел. Ролики противно скрипели, издавая звук несмазанной дрезины.
- Ты, Васька, и не выдумывай, захочу и официаль-но переименую, я, видишь ли, внучек, бог туды ме-ня в качель.
- БОГ! БОГ! На роликах, только штанины от тру-сов в ботинки заправь, а то опять навернешься. Там – в миру – происходит какая-то ерунда. Они, ви-дишь ли, конец света на 19-е число назначили. Ка-кой конец! Какого света!? И кто они вооще та-кие????
- Хрен им всем! Я им устрою, развели понима-ешь, ООНЫ, НАТЫ-СРАТЫ!!
- Деда! Идут они в жопу со своим вялым, очеред-ным концом. Давай завтра замор