(К выходу в свет пятых "РУССКИХ ИНОРОДНЫХ СКАЗОК" от МАКСА ФРАЯ энд компани. Релиз-инфо см. http://chingizid.livejournal.com/
Во втором разделе сборника - "Другое дело" - опубликована повесть Детского Писателя "ПРИНЦЕССА НЕСМЕЯНА". Автору на сей раз угодно было выступить под псевдонимом ВИК. РУДЧЕНКО, но я уж буду именовать его по давно привычной титулатуре, поздно мне переучиваться.)
-----
- А что же мы можем сделать?!
- Убить Дракона.
ГОРИН
Л а н ц е л о т. Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами.
ШВАРЦ
Способен ли ты полюбить мир со всеми его язвами и извращениями... таким, какой он есть?
ДЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
Убить Дракона - это тоже убийство.
Любитель делать добро другим похож иногда на недалекого, душевно неразвитого родителя, способного любить свое дитя только эгоистически - иными словами, воспитывая его. То есть не приемля таким, каково оно есть, а корная его под себя.
Литература лишь недавно подошла к осознанию этого факта. Философия же к нему еще не приближалась и вряд ли скоро приблизится, хотя по идее должна бы с урчанием накинуться на столь жирный кусок. Но только у литературы в терминологическом арсенале есть понятие, от которого в данном случае можно плясать, - понятие ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ГЕРОЯ.
Ох и намаялись с ним писатели всех времен и народов. А как же? Ведь ни из одного человека (даже из Павки Корчагина) не удалось сделать положительного героя! Ну, такого, чтоб совсем уж положительный. Рыцарь, воюющий за добро против зла, вмешивающийся в чьи попало судьбы - и всякий раз к благополучному исходу, и всякий раз к восторгу того или тех, в чьи судьбы он вмешался. Этот рыцарь почти никогда не ошибается в дефинициях, что есть добро, а что есть зло: он даже в незнакомую ему ситуацию вникает с полпинка и за шесть секунд приходит к правильным выводам, после чего приступает к действиям. Дракона - на тот свет, Эльзу - под венец (разумеется, с самим героем), Бургомистра - на удобрения, садовнику, пресмыкавшемуся перед обоими, строго указать, Генриха - в шею. И все счастливы.
"Дракон" Шварца - не драма, не трагедия и не комедия. Это пьеса-сказка. То есть образец жанра, коему имманентен некоторый схематизм в изображении людей. В высокой реалистической литературе люди таковы, каковы они есть, - сиречь многоплановы и противоречивы; оттого и нет там ни положительных, ни отрицательных персонажей в строгом смысле слова. Но, согласитесь, прежде чем изображать реальных (соответствующих принципам реализма) людей, надо разработать шкалу ценностей, разве не так? Иначе литературный герой будет просто набором свойств человеческой натуры. Или, проще сказать, характер его не будет раскрыт (так, что ли, выражаются критики? не забыть бы спросить у Шимберева...). А чтобы всегда были под рукой методы раскрытия характеров литературных героев, и нужны герои-схемы, герои-разметки, типичные для сказок.
Вернее, это раньше для сказок были типичны такие герои.
Теперь время другое. Никто не знает в точности, когда и с кого это началось, но... Впрочем, вру: когда и с кого - нетрудно установить. Речь о возникновении так называемой сказки для взрослых - своеобразного сочетания вымышленной, фантастической фабулы и потрясающе глубокого, какого-то очень доходчивого, властного, психологичного и ювелирно тонкого реализма в ее изложении. Примером может служить не столько знаменитая трилогия профессора Т., сколько три-четыре пьесы Шварца, в свое время наделавшие много шуму. Но Шварц был учеником Кузмина - а именно Кузмину принадлежит первый (да еще и стихотворный!) опыт театрального действа, своего рода кукольного спектакля, где есть сказочник или кукловод (аналог Творца или, если угодно, Хозяина) и его герои, которых он заставляет действовать "так, чтобы ты смеялась и плакала" (см. "Обыкновенное чудо") - и которые нет-нет да и вырываются из-под его власти, вдруг поступая по собственной воле (и откуда только взялась?). "Форель" Кузмина с литературной точки зрения - предшественница пьес Шварца, ибо вся его драматургия выросла из заключительной главы "Форели":
Толпой нахлынули воспоминанья,
Обрывки из прочитанных романов,
Покойники смешалися с живыми,
И так все перепуталось, что я
И сам не рад, что все это затеял.
Последняя строка послужила для Шварца и других отечественных сказочников-реалистов чем-то вроде сигнала к действию.
А с их затей начался распад общей сказочной концепции положительного героя - концепции, воспитавшей мировую реалистическую литературу и заодно с нею критику.
Кто ж будет спорить, что Ланцелот из пьесы Шварца "Дракон" - герой на сто процентов положительный? Он лучше всех этих несчастных знает, какими им следовало бы быть и как следовало бы жить. Они даже не имеют элементарного уважения к себе, они совершенно беспомощны и несмышлены, а он - любуйтесь же! - является к ним, осиянный славой, и разделывается с "противным, гадким, антипатичным сукиным сыном Драконом", чье господство над собой они допустили! Дальше: победил он Дракона и удалился, дабы очухаться на вольном горном воздухе. Но разве горожан можно предоставлять самим себе? Разве они знают, как правильно устроить свою жизнь? Конечно же, нет! Они сажают на трон Бургомистра, а тот еще хуже оказывается. И Ланцелот вынужден вернуться - опять-таки в ореоле ослепительного сияния. Первым делом этот sunset superman отчитывает горожан, как мальчишек: я, мол, вам Дракона истребил, а вы что наделали? я что, ради этого с Драконом сражался?! И говорит: теперь, мол, надо в каждом из вас истребить Дракона, а это работа мелкая, хуже вышивания, но я, мол, вас всех люблю и поэтому готов с вами повозиться. Какая самоотверженность, и какое одолжение несчастным холопам!
Таков был положительный герой с незапамятных времен. Он благостен, высок духом и до того справедлив, что ему и только ему решать за других, как надлежит устроить общественный быт. Он имеет нравственное основание навязывать свои представления о добре и зле кому угодно, и его точка зрения не обсуждается.
Но гениальный писатель Евгений Шварц творил давно, а сейчас на дворе XXI век. Русская литература за это время (куда ж было деваться?) прошла большой путь, и на этом пути ей встретился другой гениальный сказочник, Григорий Горин. Он не просто сделал киносценарий по пьесе Шварца - он de facto написал новое произведение с теми же героями.
Да и герои-то, по правде говоря, не вполне те же. Например, горинский Ланцелот имеет очень мало общего с Ланцелотом Шварца. Он тоже беспробудно героичен и клинически положителен, но в нем больше человеческого, нежели олимпийского. По крайней мере, он поперхнулся и закашлялся, когда вызывал Дракона на бой, и он подвержен отнюдь не геройским слабостям - может, например, предаться пьянству от отчаянья, забившись в какую-то пещеру среди снегов и лепеча далеко не мужественный вздор.
А главное, что сама его положительность не принимается столь безоговорочно другими действующими лицами. У Шварца он распекает горожан, будто те ему обещали вести себя хорошо, да разбаловались, пока он не видел, - и горожане понуро стоят, сознавая справедливость упреков. У Горина доблестный рыцарь тоже попытался было объясниться с народом, как любящий, но строгий родитель с шаловливым ребенком, - а не тут-то было: не кто иная как девушка, которую рыцарь осчастливил и возвысил своей любовью, плеснула ему вином в физиономию, когда он уж очень разошелся. Горин подает это как первый успех Ланцелотовой "педагогики": любимая им Эльза восстала духом против угнетателей, и первым из них досталось самому Ланцелоту...
Ну, и воскресший Дракон тут как тут: оброс бородой, но с виду стал жутко обаятельный, детишки к нему так и льнут - вот забава-то старому да малым, змея воздушного запускают: змей летит, детвора бежит за ним - на Ланцелота, случившегося поблизости, ноль внимания, он-то думал, они его узрели и к нему радостно ринулись, но они его и не видят - они бегут за парящей в небе моделью Дракона, уже несвободные и еще счастливые... Разве мог бы положительный герой старой сказки быть так нагло игнорируемым, в упор не замечаемым теми, за чье счастье он боролся? А если и мог бы - разве это воспринималось бы читателем как законное возмездие зарвавшемуся герою за самонадеянно сделанное людям добро?!
Впрочем, у Горина этот мотив еще довольно смутен. Горин видит ошибку своего Ланцелота в непонимании живучести рабской психологии, которую нельзя побороть, просто уничтожив Дракона. Однако то, что мы называем правдой жизни, требует сделать следующий логический шаг: ПРИЗНАТЬ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ГЕРОЯ НЕПРАВЫМ ПО СУЩЕСТВУ.
Он ведь не только благодетель масс, не только их воспитатель, но и мститель. Он считает себя обязанным не только спасти бедную принцессу, обреченную роком на ужасную смерть от руки родного отца, но и отомстить ее отцу - хотя тот всего лишь слепое орудие упомянутого рока.
Так родилось новое воплощение Ланцелота - Харитон, главный герой повести Детского Писателя "Принцесса Несмеяна".
Нелегко сочинять критические разборы литературных произведений друзей. Когда творческая эволюция автора совершается на твоих глазах, ты знаешь о его произведениях то, чего, может быть, и не разглядит в них посторонний читатель. Но с "Несмеяной" получилось иначе: никакого заблаговременного оглашения и тем более обсуждения творческих планов под пивко с креветочками не было - просто в один прекрасный день Детский Писатель уведомил меня, что у него теперь одним произведением больше. Вернее, без предисловий сунул в руки распечатку - на-ка, мол, читани. Ну, я и читал "Несмеяну", как "Дракона" или "Дом, который построил Свифт", на общих, так сказать, основаниях. Она не планировалась, не задумывалась и не продумывалась автором - она взяла да и написалась дней за пять сама собой. Автор не сочинил, а скорее записал ее, руководимый чем-то, что не в его власти, и не зная, что произойдет с героями в следующем эпизоде, не имея ни малейшего понятия, удастся ли Харитону изменить ход истории. Мало того - не зная заранее даже морали всей сказки, столь блистательно оглашенной в финальном монологе Славика-Аустерлица...
Не исключено, что наши дети и внуки будут изучать "Несмеяну" в школе и писать сочинения по ней; пока до этого не дошло, считаю уместным высказать несколько соображений.
Эта короткая повесть - логическое продолжение пьесы "Дракон" и кинокартины "Убить дракона". Положительный герой, одержимый манией перекраивать мир и людей по своей мерке, удостаивается жестокого наказания: нет, ему не плеснули в морду пенным аи - его опоили дурью, чтоб угомонился и от благородства не наломал лишних дров (и так успел уже!), а потом наглядно разъяснили все его ничтожество (и кто разъяснил - бандит!) и в довершение всего посадили на трон вместо короля, которого он пришил из карабина, после того как тот изрубил-таки свою дочь-принцессу топором согласно приговору Книги Судеб.
Словом, Дракона не убили, зато Ланцелота выдрали на потеху плебеям, как сидорову козу, едва ли не розгами на конюшне.
Да за что же так бедного рыцаря? он ведь хотел как лучше?
Хотеть-то хотел. Но, подобно герою Шварца, ему не хватило одной малости. Он рвется спасать мир и делать людей счастливыми направо и налево, не понимая, что для этого нужно их любить - не такими, какими он хотел бы их видеть, а какими уж они уродились по воле Божьей.
"Король не сумел победить свой кошмар и два года жестоко страдал. Он ведь сошел с ума! Как ему было спасти свою дочь?!
Изменить или вымарать написанное в Книге Судеб способен только ее Автор. И для того, чтобы сделаться им, достаточно научиться малому - любить. Понять и осмыслить гармонию жизни, абсолютное совершенство мира".
Ну, и насколько же эту гармонию понял и осмыслил Харитон? А вот послушайте, как его гвоздит своими обличениями Славик: "Ты не полюбил даже принцессу... Ты не пошел с ней, не защитил ее в туннеле, - и поступил так ради своей паршивой мести! Кому ты мстил? Ее отцу!! Как ты мог не полюбить ее отца, мразь?!!"
Ланцелот Шварца удостоился признательности горожан, которая только возросла, когда он великодушно простил их за скудоумие и неистребимую рабскую сущность. Ланцелот Горина подвергся обструкции, но отделался дешево: 100-150 мл шампанского в лицо, одна заставляющая призадуматься фраза Бургомистра ("Холодно с вами. Очень холодно") и одна пробежавшая мимо толпа детей. Только-то и всего.
Зато Харитон Детского Писателя, что называется, огреб по полной. "Разве кто-нибудь приходил к нам с радостью? С любовью?! Мы - мусорная яма вашей гордыни. Вонючая канализация вашего тщеславия. У нас скапливается все ваше зло, что вы оставляете здесь, уходя". Воздействие Славиковых громов и молний оказалось столь сильно, что ошарашенный Харитон малодушно помыслил о суициде. Но - черта с два: "Не-е-ет, милый! Был у нас уже такой парень, Иуда. С тобой этот номер не пройдет! Ты должен исправить свой грех! Ты сполна заплатишь горожанам - за всех вас, спасателей!.. Ты станешь королем и будешь править - долго и радостно - в царстве порока!! Слышишь меня?"
Что все это значит?
Вероятно, вот что. До сих пор Ланцелоты красиво и картинно, рисуясь напропалую, спасали жаждущих спасения маленьких людишек, и привело это к прогрессирующему отрыву литературы от жизни. Теперь оказалось - для того, чтобы Ланцелот стал годен к роли спасителя, маленькие людишки должны сначала спасти его. От чего? Славик-Аустерлиц говорит - от гордыни и тщеславия. Но, наверное, еще и от эгоистической, менторской любви к спасаемым, которая вовсе и не есть любовь: она лишь очередное воплощение инстинкта собственности, только посягающего уже не на вещи, а на людей, более того - на их души.
Это настолько необычно мировоззренчески, что остается гадать, к чему приведет такая концепция положительного героя. Сам по себе он по-прежнему нужен литературе - как точка отсчета, как отправной пункт ценностной шкалы, позволяющей различать между добром и злом (для чего, как известно, требуется первым делом осмыслить и прочувствовать их органическое единство).
Положительный герой Детского Писателя не мешает сказке оставаться сказкой, но он гораздо реальнее, чем традиционные Ланцелоты и другие профессиональные борцы за свет и счастье. На Харитоновой основе можно создавать и интерпретировать уже не сказочные, а предельно реалистические характеры - и при этом избежать отождествления ПРАВДЫ жизни с ГРЯЗЬЮ жизни. Последнее очень модно в сегодняшней русской литературе - как высокой, талантливой (Акунин, Лукьяненко, Алексеев), так и низкой, бездарной (Маринина, Донцова и чертова прорва авторов ментовской, бандитской, мелодраматической, фантастической, псевдопатриотической и прочей гнуси - извините, не держатся у меня в голове их малопочтенные имена).
Вряд ли отмеченная мною тенденция получит быстрое развитие. По-видимому, "реформа положительного героя" растянется надолго и уж никак не станет повальным увлечением прозаиков. До сих пор она имела вид рваной цепи спорадических озарений. Но это не умаляет значимости отдельных ее звеньев. А сама "реформа" не меняет местами свет и тьму. Даже если автору пришлось крепко высечь своего Ланцелота.
