ПРАВДА ОБ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Во влажном темном лесу Цейлона, куда из-за густой листвы почти не проникают солнечные лучи, на верхушке старой банановой пальмы весело резвились две мартышки. Прыгали, вертелись, кувыркались, весело поддразнивали друг друга, - и вдруг одна обезьяна (та, что выглядела помладше, с темным пушком над верхней губой) остановилась и о чем-то надолго задумалась.
- Что с тобой, Тесей, - весело спросила мартышка постарше, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Живот, что ли, болит?
- Да нет, Ахилл, - грустно ответила первая обезьяна. – Если бы живот. Опять мне приснился какой-то странный сон.
- Ну, так расскажи его и делу конец, - с важным видом отвечала вторая мартышка (седые усики на ее морде предательски вздрогнули). – Слушаю тебя внимательно.
- Ну ладно, - согласилась молодая обезьяна, приготовившись к рассказу.
- Подожди, Тесей, - прервала ее старшая, мигом сорвала парочку бананов, и, передав один своей подруге, устроилась на ветке удобнее. – Вот теперь давай, рассказывай.
- Итак, - сказала первая мартышка, зажав в правой руке банан, - мне снился сон…
В далекой северной стране в городке у реки человеческая женщина чистила яблоки. Человеческий сын этой женщины сидел рядом с ней на веранде и внимательно следил за ее действиями. Маленьким ножиком незнакомая женщина обрезала яблочную кожуру и вырезала серединки, а Володя (так звали человеческого мальчика) не отрываясь следил за тем, как вьется яблочная кожура. Она вилась так соблазнительно, так празднично, что, наконец, человеческий мальчик не выдержал и попросил у матери немного кожуры на пробу.
- Нет, - сказала незнакомая женщина, - людям нельзя есть яблочную кожуру в столь юном возрасте. Иначе можно засорить неокрепший желудок и внезапно умереть.
- Ладно, - ответил Володя, неотступно продолжая следить за кожурой.
Но, стоило маме на минутку отвлечься, как мальчик не выдержал: дрожащими от возбуждения руками он ухватил две полные горсти вожделенной кожуры и выбежал в сад. Лакомясь украденной кожурой, Володя снова и снова переживал сладостный миг непослушания. Какой восхитительно сладкой казалась ему кожура, какой необычайно прекрасной! Переживая большое человеческое счастье, он на секунду даже почувствовал себя свободной обезьяной, но тут к Володе подошел его младший человеческий брат Дима.
- Володя, - негромко сказал младший брат, - дай мне, короче, тоже кожуры.
- Ну, ты вааще, блин, Дима, припух, - ответил Володя на человеческом жаргоне, запихивая в рот большую горсть яблочной кожуры. - Это моя кожура. Хочешь жить, как его там, умей вертеться.
- Хуля ты выпендриваешься? – разозлился Дима. - Не дашь кожуры, так я тебя сдам, это, как стеклотару.
- Чево? – искренне возмутился Володя. – Вали отсюда. Сходи, короче, и сам наворуй.
- Ладно, одноглазый павиан (тут старшая мартышка хихикнула), - угрожающе проговорил младший брат, - я тебя предупреждал.
Дима убежал и через минуту вернулся с матерью.
- Володя, - грозно сказала человеческая женщина, - как ты посмел совершить то, что ты сделал? Как ты смел, несмотря на мой запрет, украсть яблочную кожуру? Как ты смел, зная, что твой слабый человеческий желудок может засориться, есть эту кожуру? И, наконец, как ты смел не поделиться яблочной кожурой со своим младшим человеческим братом? За все это, - строго сказала женщина, - ты будешь жестоко наказан: во-первых, я лишаю тебя послеобеденного чая с человеческими пирожными, во-вторых, я прикажу служанке сделать тебе большую человеческую клизму, и, в-третьих, я ставлю тебя в угол на колени до семи часов человеческого вечера.
И вот, стоя в углу на коленях, человеческий мальчик поклялся себе, что теперь он пойдет другим путем, что когда-нибудь он непременно возьмет себе настоящий человеческий псевдоним и совершит великую русскую революцию, чтобы каждый человеческий мальчик, невзирая ни на какие запреты, мог лакомиться яблочной кожурой, когда он только захочет.
- Да, Тесей, - сказала старшая мартышка, когда закончился рассказ, - вечно тебе приснится всякая гадость. Ну, не беда, – хлопнула она по плечу свою подругу (так и не съеденный банан выскользнул у младшей из руки и полетел вниз). Зато, по крайней мере, живот не заболел.
- И не говори, Ахилл, - рассмеялась первая обезьяна. – От этих снов вечно то понос, то золотуха.