Она нашла его в субботу ближе к полуночи, рядом с диваном. Разбитые черные часы в разлитом виски…Он был еще жив.
***
Утро. Шесть часов. Суббота.
Солнце сквозь занавески, зеленый бумажный шелест за окном. Тишина цвета полуденного сна ребенка. На столе торопливые механические часы. Альберт помнит их негромкое летоисчисление ровно столько, сколько помнит себя самого: на ветхом зеленом стуле перед детской кроватью, среди школьных тетрадей, позже - самиздатовских книг, на учебнике итальянской грамматики, среди груды исписанных бумаг, окурков, карандашей, фотографий, между бутылками – наполовину полными и полупустыми.
«Это - навсегда», - думает Альберт, машинально рассматривая гранатового комара на потолке, рукой касаясь тонкого пульсирующего запястья. Она лежит рядом – скалолаз, застывший в момент подъема. Нога обнаружила удобный выступ на простыне - осталось только подтянуться на руках. Мальчишеская стрижка, полуоткрытый рот, выцветшие длинные ресницы, ровное дыхание. В ретушированной солнцетенью ямке незагорелой шеи, где сходятся выразительные ключицы, затаился крошечный серебряный иероглиф.
Альберт не верит в сильные чувства. Насмешливый циник и мнительный однолюб, он давно определил для себя, что влюбленность есть ни что иное, как набор химических реакций и нервных импульсов. Ясно, как день. Психическое расстройство. Патология.
Тогда, много лет назад, он, влюбленный до судорог в смешливую девчонку с глазами беспокойной птицы, пять дней не выходил на улицу, боясь пропустить ее звонок. Забывая о пище и сне, он, в конечном итоге, был сражен, откуда-то образовавшимся в асфальтоплавильном июле, воспалением легких. Она так и не позвонила.
«Психосоматика!»- скучно констатировал знакомый психиатр Альберта, Никитич.
«Короче, когда из головы выкинешь - пройдет само, а пока витаминчики там, гуляй перед сном, овощи-фрукты потребляй. Что за бред, Берт, ты чё, себе бабу найти не можешь на ночь?! » - искренне не понимал, обрюзгший от ежедневной разделенной любви, Никитич.
Долго еще Альберт просыпался ночами. Темнота отравляла его одним и тем же сном: он видел ее руки, тянулся к ним, хватал ладони, но они отрывались и рассыпались пеплом, он пытался удержать ее за запястья и локти, но они разламывались на куски и хлопья, они летели в, звенящую ветром и эхом, пропасть под его ногами. И он, он падал вслед за ее руками в холодную темноту. Просыпался и снова падал.
Со временем всё прошло. Тогда Альберт и решил, что чувства – это вредно. И больше не любил.
Как она оказалась в субботнее утро неделю назад в его постели, он вспомнить не мог. Еще более странным казалось ему собственное чувство, что так было всегда - худощавые загорелые руки, обнимающие подушку и этот абрикосовый пушок щек, подсвеченный лимонным утренним солнцем. Фруктовый коктейль. По-другому уже просто не может быть. Страшно ли это или томительно сладко, Альберт не понимал.
Они знакомы семь дней. «Я люблю тебя» - было первое, что она пролепетала ранним утром второго дня, не открывая слипшихся век. Альберт прикинулся, что спит. Простота и банальность фразы застала его, рафинированного эстета, интеллигента в третьем поколении, невозмутимого педанта, врасплох. По негласному правилу, лет, вот уже десять, ни он, ни его периодически возникающие женщины, не позволяли себе подобных старомодностей. Подобных атавизмов. Это так наивно, это обязывает, это анахронизм, это так затаскано, в конце концов! Это для провинциальных барышень с их нехитрыми идеалами. «Что обычно отвечают на такое?» - вопрошал Альберт, боясь открыть глаза.
Она же повторяла эти слова каждое утро, независимо от того, спал Альберт или нет. Говорила сонным, с хрипотцой, горячим шёпотом, уткнувшись в плечо. И снова засыпала. «Это - навсегда», - прошептала она спящему Альберту накануне вечером.
В субботу в шесть вечера она вышла, чтобы купить апельсинов и яблок. Она говорила, что сочетание оранжевого и зеленого – это начало и вечное продолжение. Она верила в неисчерпаемость. Она и сама казалась Альберту бездонной, когда он не мог нащупать кончиками пальцев ног дна её покоя во сне. Он не мог видеть, даже в очках, горизонт ее безмолвной безмятежной уверенности в счастливом предназначении завтрашнего дня. Она была безбрежна каждый раз, когда он боялся открыть глаза, понимая, что он навсегда вошел в эту воду.
В восемь часов Альберт курил, близоруко всматриваясь из окна в зелено-закатное месиво города. Где-то внутри холодно капал незакрученный кран тревоги. Он налил в стакан виски. Лёд? К черту лед! Он чувствовал маленькую сквозную черную дырочку внутри себя. Звук пустого стакана о стол – краткий, завершенный, отчаянный, утвердительный.
Девять тридцать. Тишина стала вязкой и лезла в ноздри и уши. Альберт чувствовал холодный сквозняк внутри, пылевую бурю внутри черной, разросшейся дыры. Его знобило, перед глазами появлялось то мешкоподобное лицо Никитича, то Её лицо. Он забыл, забыл, какое у нее лицо! Он ведь всегда закрывал глаза! Она, кажется, шатенка или блондинка… Он, не помнил. Не мог вспомнить цвет ее глаз. Кажется карие, с желтыми брызгами. Янтарные глаза…серые, голубые, зеленые? Альберт не мог остановить тошнотворное кружение глаз, шлепающих губ Никитича, оранжевых яблок и зеленых апельсинов.
В одиннадцать ветром звонко открыло окно, вспенив занавески - бумаги, денежные купюры, её рисунки разлетелись по комнате. Дождь задолбил по ржавому карнизу.
Её не было. Альберт сидел на полу, опершись спиной о стол.
«La morte e l’amore. La muerte es el amor. Elle ne m"aime plus», - проносилось в голове Альберта на разных языках.Неисчерпаемость исчерпаема, бесконечность конечна, безбрежности не существует. Она пролетала перед ним птицей, заглядывала в мутные глаза, она смеялась и смущенно краснела, она протягивала к нему руки…или крылья…Он протягивал к ней в ответ, но в ладонях оставался только пух, перья и пепел.
Стакан, белая пыль в виски, отсутствие.
Когда Альберт взглянул на часы, он увидел, что секундная стрелка движется в обратную сторону. Он понял, что всё кончено. Он схватил часы и швырнул их об пол. Они жалобно звякнули внутренностями и затихли. Альберт упал рядом, грузно, со всей высоты уже не действующих ног. Он снова увидел руки, протянутые к нему, он шагнул в черную пустоту.
Она вошла, тихо открыв дверь, пропуская впереди себя большую сумку. Сумку с вещами.
Он лежал рядом с диваном, разбитые черные часы тикали в разлитом виски. Она склонилась над ним - пустынные губы, полуоткрытые глаза, стиснутые в спазме пальцы рук, все перепачканные пеплом.
«Это - навсегда», - прошептала она.
Он был еще жив.