Проза.ру

Башня под облаком

                                                  БАШНЯ  ПОД  ОБЛАКОМ


         Город горел. Вернее – догорал. А ещё вернее – догорало то, что осталось от города. Я этого не видел, но знал. Не надо было оборачиваться, чтобы убедиться, а всё-таки я стал.
         И сразу стал болван болваном. Поворот-то не тот, слишком лёгкий, несерьёзный, точно тело моё сделалось как туловище дурацкого надутого цеппелина, и меня так легко качнуло вбок, и я стал падать. Это было, конечно, удивительно, но я удивиться не успел, потому что проснулся.
         Переход из одного мира в другой оказался мгновенным. Я открыл глаза – и увидел маму. Она убрала руку с моего плеча.
         -Вставай, - сказала она. – Тебе звонят.
         Чтоб им пропасть – звонить в субботу утром! Паразиты.
          -Кто?
          -Никитина жена. Как её… Ирина, что ли?
          Вот тут я удивился, от удивления сразу встал.
          -Бог мой! А что ей надо?
          -Ну, чего не знаю, того не знаю, - мама вышла. – Уже из коридора донеслось: - Иди-иди, она ведь ждёт!
          Иду, иду. Я сунул ноги в тапочки, прошлёпал к телефону.
          -Да!
          -Андрей?..
          Голос был слабый, весь несчастный.
          -Я сам.
          И нахмурился. Чёрт-те что, какие-то бабские сопли. Напортачили, поди, чего-то с муженьком своим, и теперь меня будут грузить своими бедами.
          -Андрей… о-ой, Андрюшенька-а… - и слова перелились в слёзы.
          В кругу моих друзей я почему-то выполняю роль всеобщего мирителя и уговаривателя, прямо Чемберлен какой-то. Худо одному, жизнь припёрла к стенке – бежит: «Айда, Андрюха, у меня и пузырь есть!..» Другой разлаялся с женой – и своё раненое сердце спешит продемонстрировать мне, а мне, понятно, только и дела, что врачевать душевные увечья… Тьфу! – одним словом.
           Поэтому я вздохнул, терпеливо выслушал плач, и когда он стал хлюпаниями и сморканиями, сказал спокойно:
           -Что-то случилось?
           Вопрос глупый, слов нет; но в таком случае задавать умные вопросы – ещё глупее, да я и не рассчитывал сразу на ответ. Так оно и случилось: прошла целая минута оханий и прочих междометий, прежде чем началась более или менее связная речь.
            Понял я следующее.
            Вчера днём, часов в пять пополудни, мой старый друг Никита Москвин явился домой злой и взвинченный, прямо в обуви так и попорол в квартиру, сунулся к себе в стол, стал выхватывать какие-то бумаги, судорожно листая их, швыряя на столешницу, роняя на пол и даже не думая поднимать – короче говоря, вёл себя безобразно, хамски.
            Впрочем, дома, с женой, он большей частию и был таким.
            На робкий вопрос Ирины – что он ищет? – рыкнул что-то вроде: «Не твоё дело!» и продолжал потрошить стол. И наконец, поймал искомое, оказавшееся листком ученической тетради, махом развернул его, впился взглядом. Прочтя, сквозь зубы выругался матом – удовлетворённо, сунул листок в карман и пошёл из дому, на ходу кинув, что отправляется по своим делам, когда придёт – неизвестно.
            И больше жена его не видела.
            Сначала она ожидала мужа довольно спокойно; к полуночи забеспокоилась, в час начала рыдать и заламывать руки, схватилась было за телефон, но куда звонить – не знала. Между тем ночь шла, луна холодно заглянула в окна и пропала, потом начало светать, а полшестого за окнами были уже свет и тишина – июнь, двадцать второе, самый длинный  день в году.
            Ближе к шести, выплакав все глаза, Ирина прилегла (на минутку, как она уверяла) прикорнуть, а когда, вздрогнув, очнулась – на часах было без четверти девять. И она опрометью кинулась звонить мне.
            Я зевнул во весь рот и почесал ладонью щёку, ощутив утреннюю небритость.
            -Ладно, - сказал ей бодро. – Никуда твой суженый-контуженный не денется. За дело берусь я. Ферштейн?
             Всё-таки есть во мне нечто от психотерапевта. Ещё немного разговора – и Ирина через силу засмеялась, хлюпая и шмыгая, причём впечатление было такое, что сморкается она прямо в микрофон.
             Отчего мне показалось это смешным?.. Шут его знает.
             -Нет, ты представляешь, что вытворяет! – всё ещё посмеиваясь, я зашёл в кухню. – Оболтус-то этот!..
             И рассказал матери. Она не удивилась:
             -Да он всегда такой буян был, Никита твой. Он и в школе-то у вас был – прямо нечистый дух какой-то… У него ведь, наверно, и зазноба на стороне есть?
             -Ну, не знаю. Он мне об этом не говорит, - ответил я лживо, ибо Никита про свою стороннюю зазнобу мне говорил и говорил, со смаком, чуть ли не со слюнотечением, даже и слушать надоело. Тем паче, что поэзию его восторгов я не разделял: во-первых, сама личность, худущая, носатая как рыба-меч, у меня вызывала одно отвращение, а во-вторых, коли уж блудишь, держи язык на привязи! – так нет же, обязательно надо звонить на всю вселенную. Мне, правда, на это было плевать, и к обманутой Ирине ни малейшего сочувствия я не испытывал: глупая, бестолковая клушка, вот и всё; но то, как вёл себя Москвин – а вёл он себя как свинья – тоже выглядело на редкость противным.
             -Не знаю, - повторил я и пошёл мыться-бриться. Когда умытым и надушенным я вернулся в кухню, на столе меня ждал завтрак – яичница, стакан молока, белый хлеб.
             -Спасибо, - с некоторой иронией прокомментировал я: не ожидал. – С чего-то вдруг такая забота?
             -Ну а кто о тебе ещё позаботится? – мама вздохнула. – Садись, ешь…
             Неторопливо, взглядывая иногда в окно, я завтракал. День обещал стать ясным, светлым. За старым домом на обратной стороне улицы мне были видны вершины тополей, я засмотрелся на них, и вспомнил дни такие же ясные – как мы с ребятами ходили мимо того дома, через двор, и дальше, за трамвайное кольцо, а там были домишки, деревянные заборы, огороды… Господи, да как же давно это было! А теперь там ничего нет, и трамваи уже столько лет туда не ходят, рельсы брошены, и всякое другое ржавое железо тихо пропадает средь полыни, подорожника и прочей буйно расплодившейся  травы.
            Я загрустил слегка. Эти тополя, они как будто и не изменились за годы, тогда они тоже были так, над соседней крышей. Я помню: они первыми зеленели весной, даже не зеленели, а делались в нежно-лиловой дымке; первыми же с них и облетали листья: в сентябре, на синем-синем небе были уже светлые пустые ветви, они чуть покачивались, точно махали на прощание кому-то…
            Так я и проглотил под эти размышления последний лоскуток яичницы. Вздохнул, вытер губы салфеткой, встал:
            -Спасибо ещё раз…
            -Чего – ещё раз?.. – не расслышала мать.
            -Да так, ничего. Пустое. Пойду я, говорю. Пора!
            И запел из Пушкина:
            -М-мы… э-э, что-то там такое… пора, брат, пора-а!.. Т-туда, где за морем синеет гора-а!..
            Пел паршиво, зато с чувством.
            Начал одеваться. Джинсы, светлая рубашка. Ключи, права. Расчёска, носовой платок.
            -Я пошёл!
            -Счастливо! Возвращайся поскорее, сынок.
            -Ладно, ладно, - я отмахнулся и побежал вниз.
            Шагая к гаражу, я прокрутил в голове несложный план. Зависнуть Никита мог в двух местах: либо у этой своей воблы (звали её Евгения), либо у Серёги Буйлова. Серёга обитал ближе ко мне… Ну вот с него и начнём.
            Ехать по утреннему городу в июне – что может быть прекрасней! Он, город, словно только что рождён, умыт рассветом, счастлив, как влюблённый школьник – хоть и прячется в углах дворов прохлада от ночных теней, но уже неудержимо наливается он светом… и ещё немного – и юность дня станет юностью мира, и придёт к нам счастье, самое простое и одно на всех!..
             Я рассмеялся. Этакие глупости лезут в башку.
             Жильё Буйлова было не то чтоб окраина, но какое-то никчёмное место: на задворках одной из главных улиц, скрытые большими нарядными зданиями с магазинами и ресторанами прозябали скудные домишки – за парадной частью магистрали их не видно, ну и ладно. Серёгин дом ещё глядел красавцем средь других: кирпич, два этажа. Прочее вкруг лепилась такая срамота, что слёзы, да и только.
             Въехав во двор, я увидал, что Никитиной синей «восьмёрки» нет. Стоял жёлтый «запор» без номеров. Пусто, ни души. Повисло на верёвках стираное барахло.
             Я вышел из машины. Постоял, подумал. Конечно, вряд ли Москвин шляется пешком. Но всё же…
             Подъезд молчал, когда я ступил в него. Под моими шагами длинно заскрипели половицы, а ступени вскрипывали кратко: раз. Два. Три.
             Был запах неопрятной кухни. Дверь второй квартиры была зачем-то приоткрыта. Тянуло-то оттуда… Но молчание там, за той дверью. И она хотя открыта, но недвижна. Не было там жизни.
             Серёгин был номер четвёртый. Я машинально вытер ноги о коврик. Позвонил. И всё оглядывался на ту дверь. Но та была недвижна.
             Никто не отпирал мне. Я позвонил ещё. Ещё. В последний раз с досадой, сильно жал на кнопку. Подождал. Нет, пустота. Я звякнул безнадёжно, оглянулся. Нет. Я отступил на шаг, посмотрел выше, на площадку между этажами. Соднце стояло в пыльном многостворчатом окне – точно остановилось там.
             Я почесал в затылке. Что ж, надо идти… А вдруг за дверью стали приближаться шаги.
             Щёлкнул замок. Дверь потянулась, потянулась вовнутрь, медленно, медленно… И в образовавшейся щели так же медленно появилась всклокоченная, полуослепшая, убитая похмельем голова.
             -А-а… - перегарно выдохнула она.
             Это и был Серёга.
             -Х..  на! – жизнерадостно ответил я и захохотал. – Гостей – принимаете?
             Дверь открылась шире.
             -Андрюха… ты?..
             Серёга стоял голый, скрючившийся, в трусах и тапочках. И мелко трясся, точно от озноба. Да видать, и вправду бил его озноб – бледная цыплячья кожа вся пошла пупырышками.
             -Нет, не я.
             -А кто?.. – вымолвил Серёга очень серьёзно и печально, нараспев.
             От такого вопроса я, признаться, растерялся. Но тут же нашёлся:
             -Я – анти-Андрюха. Из антимира. Ферштейн?
             Серёга смотрел на меня, не мигая.
             Я скорчил рожу такую, какую не сделаешь и в антимире.
             Серёга смотрел долгим азиатским взглядом, мудрым и пустым.
             -Нет, Андрюха, это ты?.. – наконец, повторил он так же скорбно.
             -Ну я, я, - острить мне надоело. – Может быть, ты меня впустишь?
             Серёгины веки смежились и тяжко, как у Вия, отверзлись вновь. Взор не изменился. Но после этого Серёга начал смещаться вправо.
              Я вошёл и уверенно, хозяином, попёр прямиком на кухню. Но лишь ступил туда, увидел весь смрад ночной попойки, развернулся и пошёл в меньшую комнату, спальню.
              Довольно неожиданно там оказался неизвестный персонаж. На Серёгиной кровати раскинул руки-ноги толстый, в задравшейся рубахе и расстёгнутых штанах. Спал мёртво, даже голое брюхо не дышало. Из рожи его я увидел только разинутый рот и чёрные усы.
              Я сел на стул у окна, закинул ногу на ногу. В комнату вполз дрожащий Серёга, прошаркал тапочками к столу, бессильно опустился на табурет, обхватил себя руками, сгорбился. Слышно было, как мелко колотятся друг о друга его челюсти.
              Впервые я заметил на худом Серёгином теле множество разного размера родинок.
              -Ну-с, - начал я голосом доброго дяденьки с Лубянки, - что скажете?
              -Хреново мне, - слабо сказал непослушными губами Серёга, глядя мимо меня.
              -Немудрено, - согласился я. – С кем это ты так?   
             Взгляд бледно-серых глаз поехал в мою сторону. Остановился на моём лице.
             -У тебя выпить есть?..
            -Нет, - с удовольствием ответил я.
            -Мне всего-то сто грамм..
            -Я – не закусочная.
            -О-о… А червонец?
            Эге, подумал я. Соображает всё-таки. И стимул есть.
            -Это возможно. Только скажи-ка мне сначала: Никита был у тебя? Участвовал во всём этом, - я очертил пальцем в воздухе, - безобразии?
            -Никита-то? – Серёга переспросил вполне осмысленно. – Москвин-то?
            -Он самый-то, он-то.
            -Нет. Не был.
            Так. Облом.
            -А ты не врёшь, кабальеро?
            -Я никогда не вру, - огорошил меня Серёга и вдруг скрючился пуще прежнего, застонал тоненько.
            Я смотрел брезгливо и с жалостью. Потом сказал:
            -Ладно, - и, порывшись в кармане, отыскал десятку, бросил на стол.
           Серёга разогнулся, откинулся спиной к стене. Лоб его заблестел испариной.
           -Ох, хреново, Андрюха… Ох, пьянка до добра не доведёт…
          -Дельное замечание, - я встал, толкнул купюру по столу. – Поправляйся.
          -Aqua vitae, - был ответ.
          Я не успел подивиться таковой Серёгиной учёности, потому что тут спящий урезал в штаны ядрёным звуком, не подав, однако, при этом, никаких иных признаков жизни.
         -Бздюх, - страдальчески сказал Серёга. – Хорь, хорёк, вонючий зверок… Это из Даля, из словаря, - пояснил он.
         Я посмотрел на ноги лежащего, в сальных, стоптанных носках.
         Серёга снова начал корчиться иподвывать, рот его смялся в кляксу.
         -Господи, Серёга! – сказал я искренне. – Ты совсем дурак, что ли? Ведь у тебя, небось, уж язва завелась. Ты в зеркало-то на себя смотрел?.. Сдохнешь же!
         -Не, - простонал он. – Не язва… Заворот кишок у меня.
         -Как это?
         -Ну вот… Кишки в животе не так завернулись. Вместо жопы в рот пошли… Ротом какаю… - и показал, как выглядит этот процесс.
         Я только рукой махнул и пошёл, не стал дальше слушать такую околесицу.
         Вышел из подъезда невесело. Почему-то вдруг полыхнуло раздражение на Никиту. Дурак! Да ведь и я тоже – осёл. Сам на свою шею проблем навешал. Плюнуть на всё, да домой?.. Я постоял на крыльце, хмурясь. Нет! Раз уж взялся…
         Дорогу к Евгении я выучил, сам того не желая. Съехал вниз от Серёги, взял на узенькую улицу. Теперь почти всё время прямо, и светофоров здесь немного… да, но что там за чёрт такой впереди? Перекопано, что ли?.. Да! Точно.
         Я остановился. Вот ведь, туды-т твою…
         -Туда надо! Вон там, проулком. Раз – и в дамках!
         Я вздрогнул, резко повернулся влево. У самой дверцы, на дороге ёжился, хихикал, перебирал ногами низенький, плюгавый, в дрянном пиджачке.
         -Ну, ну, верно! Туда, туда, - совал грязным пальцем.
         Что за урод?..
          Я с силой врубил задний ход, аж машина дрогнула. Двигатель взвыл – я махом долетел до проулка, проскочил его, затормозил. Глянул вперёд – плюгавый всё кривлялся, взмахивал руками. Я рванул меж домами.
           Утро всё стояло свежее, как будто всё никак не уходил рассвет. Облака!.. Вон они, небо ясное. И одно облако – вот, посредине неба, как в безбрежном океане остров, не похожий на другие острова.
           Отлетали назад серые стены, заборы, неровные обочины. Пулей я промахнул через какой-то мостик. Странно: я тут отродясь и не был. Улица, дома-домишки, время пустяков… Вот и башня какая-то, водонапорная, видно… А там?.. А, чтоб тебя! Да там тупик, что ли?! Ах ты… Ах ты, глиста, позор в пиджаке! Ах ты… ну да и я тоже хорош, слов нет. Да что же это! С самого утра, как встал – так и дурак дураком… Полдень уже!..
            Я дал по тормозам так, что меня едва не кинуло через переднее стекло. Нога сорвалась с педали. Машину занесло, и она встала. Я смотрел обалдело, кажется, и рот разинул.
            За башней стояла Никитина машина. Пустая. Несколько секунд я так и сидел в столбняке, но вот опомнился, подъехал, вышел. Ну! Чехлы, бирюлька на зеркальце – какая-то дурацкая фигурка: всё на месте, всё то… Как быть?
            Башня.  Я задрал голову. Башня! – она уходила прямо в небо, голубое-голубое, только облако одно, точно над нами, центр небосвода. В него она и показывала.
            Я отступил два шага, пошёл кругом башни. И тут с обратной стороны тягуче заскрипело. И я вспомнил: там же дверь была! Я же видел!..
           В один миг я очутился там, с той стороны. Никита вышел оттуда, из башни, он придерживал дверь рукою, и там, за его спиной была тьма, ничего не разглядеть.
           -А! – вскрикнул он. – Андрюха!
           Отпустил дверь, она тут же захлопнулась со стуком, отскочила ненамного и захлопнулась совсем.
           -Хорошо, что ты здесь, - быстро сказал Никита. – Пошли.
           Он схватил меня за руку повыше локтя и повёл… да что там повёл, силком потащил меня. Никита парень хоть и худощавый, но высокий, плечистый, руки у него длинные и сильные, уж если вцепится, то как клещ.
           Я, конечно, поволокся за ним как ягнёнок, и в машину уселся послушно. Никита плюхнулся рядом, зачем-то сразу же полез ключом в замок зажигания.
           -Ну вот, - приговаривал он при этом, - вот, вот так-то… сейчас, сейчас, погоди минутку…
           Тут я пришёл в себя.
           -Ник! – ясно сказал я. – Проснись! Что с тобой?.. Крышу на место! – я засмеялся. – Делай – раз!
           И надо же, эти простые слова вернули Москвина сюда. Он уставился на меня – и я увидел, как из широко открытых глаз его ушло, растаяло, как лёд на тёплой человеческой руке видение чужого мира, и глаза зажили жизнью – в них мелькнул страх, потом растерянность, и наконец – ещё не верящая в себя радость, облегчение.
           -О, Господи! – выдохнул он. – Андрюха, ты… Да как ты здесь?! Это же, право… А впрочем, - оборвал себя он, криво усмехнувшись, - чему удивляться… Слушай! – вдруг серьёзно сказал он. – Я хочу тебе всё рассказать.
           -Всё? – я приподнял одну бровь, но Никита иронии не понял.
           -Всё, - упрямо повторил он. И стал рассказывать. Согласен ли я слушать этот рассказ, его не интересовало.
           Но я был согласен.
           По словам Никиты, необычное в Евгении он заметил сразу же, в первую секунду их случайного знакомства. Именно оно, необычное, таинственно мерцающее в бездонной глубине чёрных глаз, оно и поразило его, потянуло властно, властно… и он только: ах! – и провалился в эту глубину. Я заметил, что задним умом все умные, но Никита упёрся: было так, и всё тут! – ну, я и не стал спорить.
            Словом, вихрь страсти вмиг скрутил наших Ромео и Джульетту и швырнул в плохо простиранную постель (человек крайне, до болезненности чистоплотный, Никита не мог не увидеть, что его новая любовь редкая неряха), но и это промелькнуло мимо, он успел увидеть только омут, всосавший его с головой – и он пропал, совсем пропал.
            Никита заявил, что он испытал неземное наслаждение. Я этому не очень поверил, поскольку вообще полагаю невозможным достижение чего-либо неземного посредством трения половых органов; но дебатировать опять-таки не стал. Неземное так неземное, шут с ним.
           Короче говоря, Никита раз испытал неземное наслаждение, два испытал, и повадился испытывать его регулярно. Это даже стало несколько его пугать: бросать семью он не собирался, а вот теперь экая штука, и отстать не мог.
           Весна в этом году случилась такая дружная, вмиг растопила все снега и просветлила мир, он задышал забытыми ветрами, вспомнил вдруг, как оживить деревья и оживил их, и сразу изменился городской шум – а весна и не думала останавливаться, пёрла и пёрла вперёд, смеясь, звеня трамваями, ликуя простодушной радостью майских праздников, и Никита пил её, весну, как хмельной мёд, он всеми днями пропадал у подруги; случалось, что он звонил оттуда мне: приезжай! Я приезжал. Выпивали. Никита, пьяненький и добрый, и восторженный, всё толкал меня коленкой в ногу, и кивал, и подмигивал – дабы я восхищался его пассией. Я вяло восхищался, но Никита не унимался, вскакивал, сшибая рюмки, выкидывал идеи одна глупей другой: то требовал, пускай мадмуазель фигурно пройдётся по комнате, как манекенщица, то говорил, чтоб она станцевала нам под музыку – та злилась, отвечала резко и отрывисто, посуду на стол ставила раздражённо, со стуком, и старалась не быть с нами, выходя то в другую комнату, то на кухню.
            -Ты, я вижу, от моей Женьки не в восторге, - с сожалением замечал потом мне друг.
            -Да ведь она и не Афродита, - честно отвечал на это я.
            -Каждому своё, мой милый, каждому своё… Да между прочим, она при тебе как-то тушуется. Без тебя совсем другая… Ты на неё действуешь, как огнетушитель.
            -Ха! А она что – огонь?
            -У-у!.. Пламя! Вулкан. Фудзияма!
           И вот пришёл час, когда эта Фудзияма сразила Никиту до потери членораздельной речи. И было так. Была ночь.
           Никита сказал Ирине, что срочно едет в командировку и вернётся завтра. Сказал – а сам налево.
           Итак, была ночь. Над кроватью жёлто светил ночник. Остальное пропадало в полумраке. На кровати лежал расслабленный, голый и потный Никита, отдыхал. Через чресла его была кинута не очень свежая простыня. Открытое окно смотрело в тьму, и там, во тьме, как полоумные, трещали какие-то – не то кузнечики, не то сверчки: под окном был школьный сад. Через комнату слышалось негромкое позвякивание – Евгения готовила на кухне кофе.
          Потом это умолкло, щёлкнул выключатель, понеслись быстрые приближающиеся шаги босых ног. Никита улыбнулся с закрытыми глазами.
          -Вот и я, - прозвучал нежный голосок.
          Никита открыл глаза, угадал невидимую в тени её улыбку. Он резво отодвинулся и приподнялся, смяв спиной подушки.
           В круг света вошли две тонкие смуглые руки с чашечками кофе, осторожно поставили чашечки на столик.
          -Ваш кофе, мой господин.
          От голоса её с Никитой делалось такое, чего он объяснить не мог. Он ухватил девушку за руку, она шаловливо ахнула, упала на грудь ему, поднялась возня…
           Кончилось тем, что Никита засопел уже всерьёз, по-мужски, и рыпнулся к подруге с целью – но она одним движеньем ускользнула от него так легко, точно была не живая женщина, а привидение – и Москвин хапнул пустоту.
           -Нет, нет, Никитушка, погоди, - быстро проговорила она, откидывая волосы назад рукою. – Не спеши.
          -Как это не спеши, - хрипнул тот и вновь сунулся руками и опять загрёб воздух.
          -Тс-с! – она мгновенно приложила ласковые кончики пальцев к его губам, отчего он враз обмяк. – Ти-ше! – пропела она и засмеялась, как-то неестественно. И вдруг стремительной, зловещею скороговоркою забормотала: - За лесами, за полями, за холодными морями, в тёмной, дальней стороне не забудешь обо мне…
           Никита так и обалдел:
           -Чего?..
           -Заговор, - сказала она с напускной таинственностью и засмеялась снова, тоже принуждённо, как показалось Никите. – Шучу! Так, ничего, ерунда. Давай лучше кофе попьём.
           -Давай, - согласился Никита, но был озадачен.
           Попили кофе, поговорили. И странно: Никита совершенно не помнил, о чём они говорили. То, как сидели на постели, прихлёбывали помаленечку из чашечек, ставили их на столик – то поочерёдно, то вместе – это всё он прекрасно помнил. Как говорили, смеялись, он поглаживал ладонью её руку – помнил. А о чём, слова какие – хоть убей, как отключили звук.
           А что ещё страннее – то, что я ничуть не усомнился в правдивости рассказа. Москвин не врал – я это понял совершенно чётко, хотя и счёл нужным сказать:
           -Ну, Ник, ты пошёл уж пули отливать. Такого не бывает.
           -Бывает всё, - сказал Никита как отрезал, и я замолчал.
           Бывает всё. Дальше качнуло так, что только ветер засвистал над тёмной пустотой. Никита встал – и он увидел свою любовницу не близко от себя, она была в одной ночной рубашке, ветер трепал её, ветер швырял тёмные густые волосы женщины, и она рывком вскинула руки навстречу Никите. Глаза её сверкнули.
           -Ты приди сюда, - сказала она так низко и глухо, что у него мороз прошёл по коже. – Ты – приди, - повторила она раздельно. И дёрнулась, пальцы рук ястребино скрючились, она нехорошо оскалилась, глаза потухли, и она тяжко, длинно заскрипела зубами по зубам, как человек, страдающий глистами. И ветер взвыл отчаянно, и понеслись слова:
           -Приди!.. При-иди!.. Приди ко мне-е!..
           И потом то ли вой, то ли стон, а потом – ничего.
           Никита вскочил. Сердце его сумасшедше билось. Он дышал так, точно только что бежал изо всех сил.
           Он диковато огляделся. Он стоял голый. Простыня упала на пол. Он почему-то долго смотрел на неё, хотя она ничего – лежала и лежала вялой вытянутой тряпкой. Потом он поднял голову и увидал, что стоит полный день – за окнами светло и шум… даже крики, смех, и то и дело резкие, раздражающие, хлопающие удары.
            -А-а… - только и вымолвил он. – А-а…
            Так это он спал! Он осмотрелся уже со смыслом. Угадал, что ночник над кроватью всё горит: бледно, почти невидимо ниточка светится в стеклянной колбе. Никита потянулся к шнурку, дернул. Лампочка погасла.
            Он чувствовал себя каким-то высосанным, одна голова тяжелая: склонись вперед, и перевесит, рухнешь. Мутно было, обессиленно; так бывает после лишнего дневного сна.
            -Женя! – крикнул он.
            Никто не отозвался.
            Он проковылял к окну. Внизу галдел, мельтешил ребятней школьный двор. Пацаны один за другим с воплем вылетали на крыльцо, дверь за ними противно бухала.
            -Женя! – и опять ничего.
            Никита матюкнулся, нащел трусы, напялил их и отправился на поиски.
            Квартира была пуста.
            Никита сперва как-то не въехал. Он ходил по квартире, заглядывал в самые пыльные углы, выкрикивая: «Женя! Женя!..» – пока вдруг не понял, как это глупо.
            Он зашел в неуютную кухню. На всей в засохших отвратительных потеках плите стояла грязная кофеварка. Тут у Никиты в памяти щелкнуло, он спохватился, кинулся назад: точно, две чашки на столе!
            И еще лист бумаги.
            Никита так и подскочил, так и схватил тот лист, вчетверо сложенный, тетрадный, в клеточку. Пальцы тряслись.
            Рисунок. Схема городского перекрестка. Улицы: Теневая и Обратная. Никита про такие улицы и слыхом-то не слыхивал. Бред, отупело подумал он. Но ладно улицы, а там еще был нарисован неровно кружок, к нему надпись: «башня», а ниже – низким, торопливым, рвущим строки почерком слова: «кричи меня зови меня в пустоте». Все.
            Что было делать Никите Москвину? Одеться и ехать домой. Он так и сделал.
            Где-то на полпути до него наконец дошло, насколько это все не лезет ни в какие ворота. Его машина остановилась.
            -Боже мой, - сказал он, невидяще глядя перед собою. – Боже мой!..
             Домой явился он в смятенных чувствах. Ирина, разумеется, по святой глупости своей ничего не заметила, она стала радостно хлопотать и суетиться: «Устал, наверно, бедненький!..»
             -Устал, - механически повторил Никита, и правда, почувствовал, что он устал.
             -Пойду прилягу, - объявил он. – Всю ночь…
             Но когда лег, со страхом подумал: а если опять что-то?..
             Но ничего не было. Уснул крепко и спал глубоким, целебным сном. Вечером проснулся, только как-то не вполне, поворочался так, эдак, и вновь уснул.
             Наутро же вскочил бодрый, ловкий, с радостью почувствовал, что стал обычным Никитой, дурь вся ушла. И он рванул к Евгении, выяснять, что это значит все, вчерашнее.
             Зайдя в подъезд, он услыхал наверху шум, деловитый такой, словно много народу там озабоченно возилось. Он вскинул голову, но ничего не увидел. А когда поднялся на пятый этаж, то с удивлением обнаружил, что нет никого, и откуда шум – неясно. Он, впрочем, удивился этому мельком, нажал на звонок – и вот здесь-то удивление к нему вернулось, да куда похлеще прежнего.
              Звонок был не тот, звук звонка. Раньше было переливчатая трель, а тут ударил резкий прямой треск. Никита рот разинул: что за е-мое… Да нет, все верно, номер тот, дверь та… хотя черт его знает, неуверенно подумал он, я и внимания-то не обращал, какая у нее дверь… Он даже засомневался было, в тот ли он подъезд  вошел, и тот ли это дом – но очнулся и обругал себя за такой скептицизм «ишаком».
               А на звонки никто не открывал. «Странно,» – подумал он, давнул третий раз кнопку, и совсем неожиданно-легко распахнулась соседняя дверь.
               Мужчонка в майке – спортсмен, язви его, еще и в трико.
               -Чего трезвонишь, - дружелюбно сказал он. – Ты кто?
               Никита опешил, но лишь на мгновенье.
               -Штырь в пальто, - огрызнулся он.
               Этот индивидуум не обиделся нисколько, наоборот, хихикнул, как-то скорчился, точно ростом меньше стал, и без того невеликим. И продолжал смотреть жадно, любопытным глазком прямо на Никиту.
                Тот очертил индивидуума ледяным взором.
                -Где? – и показал на запертую дверь.
                -Кто? – глаза недоуменно округлились.
                Никита беззвучно шевельнул губами.
                -Соседка твоя, пугало.
                Теперь у мужчонки  и челюсть отвисла, аж и уши будто вытянулись.
                -Так это… - выдавил он. – Это… Ну…
                -Ну? – подогнал его Москвин.
                -Так… - физкультурник и глазами, и головой, и всем туловом с опаской указал на дверь. – Шептуниха, что ль?
                Никита усмехнулся, качнул головой.
                -Ты, земляк, похоже, последние мозги пропил.
                Вот тут сосед обиделся, даже поумнел от обиды.
                -Да ты чо, земляк? Ты сам-то!.. Шептуниха здесь жила, сколь я себя помню. Ты, видать, кого другого ищешь – ну так ты обмишурился. А тут Шептуниха жила, ну, Шептунова то ись... Как въехали сюда, так и жила тут… Я чо, дурак, что ль? Тут вот Макаровы, там Демины сперва жили, а теперь этот дурак, Володька… А тут Шептуниха, больше никого и не было, тут она так и жила.
                Разгорячился, ручонками дряблыми замахал. Никита на него смотрел серъезно и внимательно. Потом перевел взгляд на дверь, медленно потер ладонью подбородок.
                -Жила… Жи-ла… - в раздумье проговорил он, выпячивая нижнюю губу. – Жили-были, не тужили… Н-да. Слушай-ка, земляк, - сказал он рассеянно. – А что это ты все: «жила» да «жила»?.. Померла, что ли?
                -А вы не знаете? – радостно изумился тот.
                Никита так же рассеянно покачал головой: нет.
                Мужчонка оглянулся туда, сюда, подался головой вперед.
                -Повешалась, - тихонько поведал он и сделал таинственное лицо. – Уж две недели как. Квартира пустая стоит.
                Именно с этого момента Никита перестал чему-либо удивляться.
                -Вот как, - очень спокойно сказал он. – А отчего?
                -Да поди ж, узнай, - охотно поделился индивидуум. – С тоски, скорей всего. Тоска задавила. Сидела-сидела, думала-думала, да и… а, пошло оно все! И в петлю башкой. На кухне; на трубе водопроводной, - показал пальцем в потолок, и Никита послушно посмотрел вслед пальцу. – На ней и повешалась. Квартира стоит пустая. Кто в ней станет жить, в такой-то! И провоняло-то все; ну, проветривали, конечно, да поди и посейчас несет… Сперва опечатали, потом и печати сняли. Так и стоит пустая.
                 Сказав так, Никитин собеседник обратно стал таинственным, начал глазами и губами, и пальцами делать знаки в сторону двери.
                 -Что такое?
                 -Ключ, - шепнул тот. – Ключ у меня есть, - показал в запертую дверь, а после в глубь своей квартиры. – Понял? Хошь – покажу. Она, когда повешалась, так то ли язык прикусила, что ль, то ли еще чего… Кровь. Пятно так и осталось на полу, там, под трубой. Терли, терли, да разве ж это ототрешь… Ну показать?
                 -Покажи… - замороженно проговорил Никита, сам не зная зачем.
                 Индивидуум мигом пропал и явился, вертя в руке ключ.
                 -Видал? – похвастался он. Оглянулся. – Тс-с! – сказал с предосторожностию, приложив палец к губам.
                 Продолжая озираться, он бесшумно, в два оборота отпер дверь, бесшумно же толкнул ее.
                 -Тс-с! – с поднятым пальцем, на цыпочках шагнул за порог, оттуда обернулся, приглашающе махнул рукой.
                 Никита тоже оглянулся и последовал за ним.
                 Пустота встретила его. Ничего не было в квартире – стены, пол и потолок. Старенькие желтые обои.
                 Тот звал рукой уже из кухни. Здесь он и шептать не решался. Никита прошел на кухню.
                 -Во! – суеверно показал тот.
                 Никита поднял глаза кверху и, действительно, увидел трубу. Потом посмотрел вниз. У самого плинтуса – да, размазалось на охряных досках пола несмываемое темное пятно.
                 Никита смотрел, смотрел на него. Нахмурился, глянул в окно, но ничего не понял из того, что увидел там. Запомнил только облака.
                 Он круто повернулся и пошел прочь. Вышел за дверь, и там внезапно стал, как налетел на столб. Вскинул ладонь к правому виску.
                -Черт… - морщась, произнес он.
                Тут и соседушко подкатил, что-то бубня на ходу; принялся запирать дверь за собой.
                -Слушай-ка, - Никиту осенило.
                -А? – откликнулся тот.
                -Ч-черт… - повторил болезненно Никита, сильнее надавливая рукой. – Голова разболелась, давление, что ли… Ты вот что, родной. Ты не знаешь ли, здесь есть вблизи такие улицы: Теневая и… а, б…., забыл, - Никита перекривился, защелкал пальцами, но не вспомнил. – Там башня есть какая-нибудь?
                -Теневая! – радостно вскрикнул «родной». – Так знаю! Это рядом, вона где, - махнул рукой.
                -А башня?
                -Чего – башня?
                -.. …. мать. У тебя приступы кретинизма полосами идут, что ли? Я говорю – башня там есть какая-нибудь?
                -Башня? Какая башня?
                Никита молча пошел вниз. Индивидуум было спохватился, зачастил, залопотал что-то, но Никита был уже далеко.
                Голова у него и правда разболелась. Изнутри толкалось в висок – паршиво, слов нет. Он постоял у машины, ориентируясь по указанию, где находится улица Теневая; сориентировался. Сел за руль, но вспомнил, что забыл, как называется другая улица. Скривился, процедил ругательство. Домой надо, бумажку смотреть… Со злобой хлопнул дверцей, поехал.
                И ехал, тоже всё материл кого-то, а кого, зачем – не знал. А тут – дорога перекрыта, объезд! Это его совсем взбесило, он крутанул руль, оголтело помчался по какому-то двору, рявкнул сигналом, распугал кошек… да ещё двор-то сволочной, дорога длинная, кусты, пустырь… ну сука, ну твою мать, ну паскуда!..
                И это просквозило мимо, точно обморок. Он вырвался на улицу, сначала не узнал, куда попал, но вмиг сообразил. А! Туда.
                Примчавшись домой, он кинулся к столу, нашёл бумажку – а! Обратная. Улица Обратная. Всё ясно. Жена чего-то кудахтала под руку, он цыкнул на неё и выбежал вон.
                Улица Теневая будто бы сама нашла его. Явились и исчезли старые домы, заборы, наглухо закрытые ворота – и вот, на стене: «ул. Теневая». «Ага-а…» - тягостно произнёс Никита, поворачивая баранку, а Обратную и не пришлось искать, потому что увидел башню, та торчала выше прочего, он нажал на газ.
                 Башня-башня, кто ж ты такая, такая-сякая… - приговаривал про себя Никита. Песок, пыль, вытоптано вокруг. Обойдя её, он обнаружил дверь. Ага, опять подумал он. Дверь. Ну что ж, коли дверь, то и надо войти. Никита вошёл.
                 -Там… - сказал он, и я увидел, как его руки сильно сжали руль. – Сейчас-то как-то дико кажется, а там я и не подумал даже, как-то как само собой разумеющееся… Чёрт…
                Замолчал, упёршись взглядом в руль.
                -Ну что? – не вытерпел я.
                -Да вот… - протянул он, не меняя взгляда. – Дорога-то там не вверх вела, а вниз.
                -Какая ещё дорога?
                -Ну, лестница то есть. Лестница. Сразу так – в подземелье куда-то.
                -И ты – что? Пошёл туда?
                Никита кивнул. Помолчал и подтвердил:
                -Пошёл.
                Пошёл, даже подумать не успев, что там тьма-тьмущая, а у него и спичек-то с собою нет. Дверь хлопнула за ним, он оказался в полной темноте.
                Та темнота была какая-то живая, отвратительно живая, как бывает плесень или слизь. Она шевелилась, из неё вырастали гадкие щупальцы, они тянулись к человеку, медленно искали его.
                -Но я не испугался, - заявил Никита. – Думаю: ишь ты, сволочь! Сейчас я тебе вставлю по самые помидоры.
                 Как Никита собирался это сделать – неизвестно, ибо дальнейшие действия его свелись к тому, что он опрометью кинулся обратно, угодил точно в дверь и вылетел наружу, прямо на меня.
                 -Я так и очумел, когда тебя увидел, - сообщил он. – Мысли все как сдуло. Ну, потом разомкнуло… Слушай, а ты вообще-то как здесь оказался?
                 Я пожал плечами.
                 -Тебя искал.
                 -Зачем?
                 -Супруга твоя достала, зачем! Я ж у вас как вечный главноуговаривающий. Ты дома не ночуешь – а я, конечно, давай ищи… бегай, как… савраска…
                 Речь моя заплелась, и я остановился, потому что только сейчас осознал ужасную нелепость между Никитиным рассказом и моими днями, вчерашним, нынешним.
                 Никита очень медленно стал поворачивать голову, пока не нашёл взглядом мой взгляд.
                 -Как это – не ночуешь?.. – тихим голосом спросил он.
                 Я так и упал спиной в кресло.
                 -Ник! – только и сказал. – А знаешь ли ты, что это значит?..
                 Но Никита уже кивал, кивал мне, сначала почти незаметно, а потом уж быстро закивал, и всё смотрел. Он понял!
                 -Ах ты… - потрясённо произнёс он. – Мама родная… Так это что ж – сутки миновали?..
                 -Видимо, так.
                 -Ёп… А Ирка-то моя там… Ах ты… й-йё…
                 -Вот давай, езжай к своей Ирке, - я открыл дверцу, - объясняйтесь. А я пошёл.
                 -Ага-ага, ладно-ладно, - забормотал, заспешил Никита. – А я-то… Ах ты, яп-понский случай… Ладно, Андрюха, давай, я уж домой скорее… Ну, будь! Спасибо!
                 Он крепко тряхнул мне руку, и я едва успел выйти, так рванул он с места, даже двигатель заглох. Никита яростно крутнул стартер, мотор взревел, машина понеслась, но вдруг с визгом затормозила, вздымив пыль.            
                  Никита высунулся:
                  -Андрюха!
                  -Что! – крикнул я.
                  Он выскочил.
                  -А ты, случаем, не туда же нацелился? – показал на башню.
                  Я помялся, усмехнулся эдак криво.
                 -Эй, Андрюха, дурак будешь, если сунешься!
                 Я оглянулся. Да уж прямо так ли?..
                 -Смотри! – издалека предупредил Никита. – Я тебе всё сказал. Ты взрослый мужик, думай сам!..
                 И укатил.
                 Я смотрел вслед ему, пока машина не скрылась. Всё он сказал… Я повернулся, побрёл к башне. Дошёл до двери, взялся за рукоятку.
                 Честно сказать, я не решался открыть дверь. Сердце моё билось учащённо. Затем я вспомнил, что там темень, и подумал: ну нет, я не такой долбак, как Москвин. Воротился к машине, взял фонарь. Поразмыслил; взял и монтировку из багажника, покачал в руке: пойдёт.
                  Вот теперь можно. Я решительно направился к двери, решительно открыл её. Включил фонарь.
                  Увидел мрачную, сырокирпичную внутренность с земляным полом. Всё очень чётко было видно. С правой стороны уходила вверх, закручиваясь влево, узкая каменная лестница.
                  Вот наплёл, паразит! Лестница вниз, подземелье, щупальцы… Я смело шагнул вперёд, дверь хлопнулась с неряшливым пристуком. Фонарь у меня был мощный, я постоял, поозирался, стал подниматься по лестнице. Но та шла и шла спиралью меж двух стен, конца-краю не видать, и мне надоело. Остановился.
                  Идти ли дальше?..
                  Не помню где, то ли читал я, то ли слышал: если сомневаешься, делать что-либо или нет, лучше не делай. Подумал и решил, что правило это мудрое. Уверенно я простучал каблуками по ступенькам вниз. Два шага по земле – хруп, хруп – и я толкнул дверь и вышел…
                  Город горел. Вернее, догорал. Нет! Догорало то, что осталось от него.
                  Закат. В полнеба, красный, дальний – страх. Над бывшим городом висела гарь, несло чем-то отчаянно палёным, горький воздух так и залепил мне ноздри, глотку, всё. Груды битого кирпича; остатки стен зияли пустотой проёмов. Бежали и кричали люди, озирались, много, толпы, кто-то падал и вставал, вскакивал и вновь бежал. Один из оглянувшихся вдруг встал и заорал, надсаживаясь, исказив лицо:
                  -Чьего стоишь?! Чьего стоишь, дурак?! Бежи, бежи оттуда, рухнет счас!
                  Как понял я, что это – мне?.. Не знаю. Но рванул я во всю прыть, ничего и подумать не успел, как уже был далеко, и бежал, бежал, растерял  и фонарь, и монтировку, нёсся, а за нами стена дома рушилась, и рухнула, кто-то упал, я перепрыгнул чрез него, шваркнул ему по затылку каблуком, запнулся, тоже чуть не упал, больно чиркнув по земле рукой.
                  Тут я остановился. Обернулся. Хрипло, тяжело дыша, смотрел. Над кучею развалин густо оседала пыль. Стихал гул. Лишь угол дома оставался цел, обломок в полтора этажа, но на нём я увидел: Ул. ОБРАТНАЯ, 12. Большими буквами и цифрами.
                  Обратная! У меня так и отхватило дух.  Обратная!!..
                  Я не мог оторвать взора, всё смотрел и смотрел – когда вдруг кто-то цепко взял меня за левый локоть.
                  Светловолосый парень небольшого роста, крепкий, в грязной гимнастёрке, на груди полурасстёгнутой. Глаза воспалены, лицо осунулось – заметно, несмотря на то, что оно было так вымазано грязью, сажей, чёрт-то чем ещё, что казалось, будто он сам измазал его камуфляжным гримом.
                  -Здорово, зьемляк, - негромко, властно произнёс он. – Ты чьей?
                  С акцентом каким-то говорят они здесь, пропади они все пропадом.
                  Я ткнул рукой в сторону  останков дома.
                  Он мельком взглянул, без интереса.
                  -Мьестный, значьит?
                  Я неопределённо двинул углом рта.
                  -Ну, это ньеважно. Тьеперь ты так и так наш. Пошли!
                  Тут только я заметил три ещё фигуры. Две рослые, одна пониже. Ближний держал толстую трубу, гранатомёт, что ли; у других торчали из-за плеч ружейные дула, у низенького – двустволка.
                  -Пошли, - повторил светловолосый.
                  И мы пошли. Я плохо понял путь, всё озирался, стараясь не терять Обратную,12, но потерял… конечно, потерял, и мы всё шли, шли, и всё развалины, развалины и дым, и люди, как тени в аду, плачущие, мечущиеся, мёртвые. Закат сгустился и осел, а мы шли и шли.
                   Я ни о чём не спрашивал спутников. Зачем?..
                   -Кажись, там, - неожиданно пробасил рослый, с трубой.
                   Блондин всмотрелся, сощурясь.
                   -Да, -  согласился. – Туда.
                  Мы повернули вправо, в обход обломков круглой стены, за которой беззвучно горело неизвестно что. Стали слышны голоса, кто-то невидимый сипло надрывался: «Вот так!.. Вот они, па-аскуды, тьеперь па-адло одно!..»
                  Стена закончилась, мы вышли на место, когда-то, очевидно, бывшее площадью. Там тесно сгрудились люди: не сказать, что строй, но уже и не толпа. Перед ними куражился, драл глотку приземистый краснорожий мужик, он и орал про падло. Ещё двое, угрюмые, поодаль, те перезаряжали автоматы, грубо сделанные из стальных штамповок, со вставляемыми сверху коробчатыми магазинами, да с какими-то раскоряками тут, там – походило это оружие на угловатых, жёстких насекомых, вроде саранчи.
                 -Во-от, тьеперь нье будут воду мутить, сеять панику… И с каждым так будьет, я-ассно?.. Всье видели? Всьем ясно?.. Вот так. Ну, идите.
                 Двое закинули своё железо за спину, побрели к остальным, так же хмуро, глядя под ноги.
                 -Эй! – окликнул блондин, и краснорожий живо повернулся к нам.
                 -Вот, - блондин подтолкнул меня в спину, - ещё одного бойца к тьебе привёл.
                 -А, - тот не задержался на мне взглядом ни на миг. – Н-ну, поставь его. Дайте там ему чьего-нибудь… Ну что там – как ты сходил?
                 -Ступай туда, - приказал блондин мне. – Возьмешь вьинтовку… - он нетерпеливо поискал глазами, крикнул: - Длинный! Поди сюда.
                 Унылый прыщеватый парень выбрался из рядов, подошёл. Блондин скомандовал:
                 -Дашь ему ствол, - и прыщеватый кивнул.
                 Блондин отвернулся от меня к краснорожему. Тот оскалился:
                 -Вьидал?
                 Я тоже посмотрел туда, куда указал толстый палец.
                 Я вздрогнул. Как я не увидел сразу?..
                 На рыжей вытоптанной земле валялись расстрелянные.
                 Крупный, тучный детина раскидал ноги безобразно, как баба под мужиком. Он был разут, в одних носках. Руку я его видел только одну. Она лежала вверх ладонью.
                 Головою к ногам мертвеца, лицом вниз упала молодая женщина. Густые, тёмные волосы её разметались в пыли. Согнутая тонкая рука застыла в луже крови.
                 И ещё один. Того я видел только тощее голое плечо, ухо и затылок, редкие, жалкие волосёнки. Их едва шевелил горелый ветер – а сам тот был недвижен, как земля под ним.
                 -С-суки, - мордатый харкнул в пыль, утёр губы. – Сволочь содомская, иерихонская!..
                 Почему – иерихонская?..
                 Меня теребили, дёргали за рукав. Я оглянулся – прыщеватый плачевный Длинный протягивал мне здоровенное ружьище, типа мосинской трёхлинейки. Я машинально взял его, машинально пошёл в строй, встал. И Длинный пристроился где-то рядом.
                Блондин с мордастым коротко перешепнулись, блондин кивнул и зашагал в сторону,  на ходу мотнув рукой своим троим. Те молча потопали следом.
                -Становись! – гаркнул краснорожий.
                Зашевелились, затеснились, выравнивая строй. Я оказался в первой шеренге. За мной кто-то вполголоса переругивался, толкаться даже было начали, но краснорожий заорал, таращась от натуги:
                -Живьее, живьее, козлодои, кому ска-азано!.. – и всё пугливо стихло.
                Выравнялись.
                К этому времени я более-менее разглядел своих новых соратников. Были они сброд, кто во что горазд, в гражданском: в грубых пестрядиновых пиджаках, иные в робах, в тёмном всём, булыжном, пролетарском. Да низкорослые, сутулые… Счастье на всех! Срамной народец. Тьфу!
               Краснорожий заложил руки за спину, выпятил грудь колесом, качнулся с пяток на носки.
               -Значьит, так, - объявил он.
               Сложил губы задумчиво, поднял глаза. Совсем стемнело, сполохи беззвучного огня за нами раскидывали по площади взмахи теней. Мордастый крякнул гулко, точно в бочку.
               -Значьит, так, - повторил он. – Сьейчас всье дружненько сымаемся, шагаем вон туда, - тыкнул пальцем. – Вьёрст семь, не более. Там по обстановке… Ну и всё! И долгих разговоров ньет. На-але-е-евву!
               Гум-гум! – глухо притопнули десятки ног.
               Колонна двинулась. Мы снова обогнули полукруг стены, но затем повернули вправо, потянули по широкой улице, меж чёрными скелетами домов.
               -Р-раз! Р-раз! Р-раз-два-три! – покрикивал наш командир. Потом такое ему показалось, очевидно, недостаточно бодрым, он обернулся и, энергически отшагивая спиной вперёд, выкрикнул:
              -Живьее, живьее, молодцы! Морду дьержать лопатой, руки – граблями! Нье боиссь!.. Воевать вьесело, а па-амирать нье страшно! Пуля только  щёлк в башку – и с копыт долой, вот всьё и кончилось! И – отдыхай-не хочу!..
              Ну это ты, гад, отдохнёшь, когда с копыт слетишь. А я…
              А мне домой, мне надо домой, меня ждут! Я не могу здесь, в этой… нет, ну что же в самом деле – срам!
              Похоже лишь теперь до меня стало в полную доходить, насколько этого всего не должно быть – вот этого всего, пожарищ и развалин, гибельной ночи, этих пришибленных людей, тупо идущих на смерть, тяжести мушкета на моём плече. Я среди них! Господи ты, Боже мой!.. Да нет, конечно, нет, просто нелепость, глупость, неудачный перевод стрелок…  Я вернусь.
             И я стал думать о своих, родных, как я их всех увижу вновь. Да ведь они же без меня умрут с тоски! Я вспомнил вдруг дом наш, двор, дорогу до трамвайного кольца; то, как негромко там шумят деревья летом, как молчат они зимой. Как – если обернуться – видны последние дома города. Те тополя над крышами!.. Боже мой, я никогда не думал, что моё сердце может сжиматься до боли от таких простых вещей!.. Ах, мне б вернуться только – и я обязательно приду к ним, прикоснусь ладонями к гладким тёплым стволам, один я, больше никого, и будет тихо, и свет солнца будет растворён в кронах этих тополей.
             -Р-раз! Р-раз! Р-раз-два-три! – не унимался мордатый, от которого в  сгущающейся мгле виднелся только тёмный сгусток-силуэт.
             Я взялся за подствольный магазин винтовки, коротко дёрнул плечом. На лету перехватил оружие. Нащупал правою рукой затвор. А ну-ка! Грохну горлопана, остальные разбегутся. А я - на Обратную, двенадцать. Мне пора домой.
             Колонна шла и шла, всё в темноту и в темноту. Вроде бы город кончился, мимо ползли окраины, такие же, впрочем, разгромленные, как и центр. А что там впереди – не было видно, темь; да и вразброд качающиеся спины, затылки и стволы застили от меня весь этот мир – лишь далеко-далеко, обнимая горизонт, сочилась красным полоса заката.


                                                                 К О Н Е Ц   


Рецензии
Разделы: авторы / произведения / рецензии / поиск / вход для авторов / регистрация / о сервере     Ресурсы: Стихи.ру / Проза.ру