Я пытаюсь настроиться на философский лад, позволяющий спокойно отнестись к смерти, но вокруг суетятся и очень мешают мои будущие убийцы. С вами никогда такого не было? Делюсь опытом - когда за таким приходят, вежливость, увы, ни к чему.
А мне бы напоследок вспомнить хорошее. Не то, чтоб я надеялся на благих воспоминаниях въехать в рай, но умереть счастливым все же стоит попытаться.
- Дали б что ли, напоследок сосредоточиться, - шепчу я мечтательно. – В качестве последнего желания.
- Откуда ты знаешь, чего хочешь на самом деле? – заржал тот из двоих, что был поменьше. Психолог, наверное.
Идиоты; я ухожу от вас в прошлое.
…
Там солнышко, ветерок и дохлая собачка на зеленой травке.
- Смотри, Артур!
Щенок, с которым вчера играла Маглерка, больше не будет с ней играть – наш мусорщик Вали получил от начальства недовольную директиву и пачку отравы.
- Вижу.
- Что это с ним?
- Он не двигается и не дышит, Маглерка. Рано или поздно такими становятся все.
- И ты тоже?
- Когда-нибудь и я тоже.
Маглерка задумывается.
- А со мной это уже было, - с детской жизнерадостностью заявляет она. – Поэтому больше не будет.
Никто не играет с Маглеркой, кроме меня – ее считают слабоумной, потому что врач нашел ее мышление неординарным. Ее дразнят – Ваше Сумасходительство. Мне уже десять, и я знаю, что детям лучше не знать о смерти. Но табу соблюдается плохо – смерть здесь повсюду. Мне давно хочется отменить ее, а Маглерка на то и дурочка – должна поверить.
И я широким жестом отменяю для нее смерть.
- Да, Маглерка. Все бывает один раз. И не бывает два.
Афганская степь, переходящая в предгория. Серые камни, песок с пылью и норки тарантулов, из которых, если всмотреться, сияют их блестящие глаза.
- А это что? – Маглерка указывает на что-то маленькое и черное, переливающееся под экваториальным солнцем всеми цветами радуги. Вечно она находит всякую гадость.
- Это, - поясняю я терпеливо, - голова скворца. Скворца съели, а голова твердая, ее выплюнули.
- Йох-х… Красивая…
А ведь действительно, голова ничего - жаль, что теперь ничья. Хотя…
- Артур, можно, я возьму ее себе? Она ведь никому не нужна. Ййох?
На третий день после того, как затихла, отстрелявшись, апрельская революция, мы направились полюбопытствовать, во что превратился дворец президента. Из нашего окна видно выщербленный кусок в стене большой башни – сейчас я уже не помню ее целой.
В кирпичных стенах – прокопченые выбоины и застрявшие железные полулуния снарядов. С одного из перекрестков так и не убрали выгоревший изнутри танк.
Мы выходим на полянку, засаженную редкими деревьями. Под одним из них лежит небольшой ковер, узор которого нелегко разобрать из-за покрывающих его красно-коричневых пятен.
- Это ковер, - говорю я, - на котором убили Мухаммеда Дауда.
- А где Мухаммед теперь?
- Его убрали.
- Уже? – разочарованно отворачивается Маглерка. – Почему? Ведь он больше не двигается и не дышит.
- Именно поэтому, - говорю я. – Если не двигается и не дышит, то зачем он нужен?
- А предыдущего Дауда тоже убрали?
- Нет. Он сам убрался. Во Францию. И звали его иначе. Он был королем, а не президентом.
- Он дышит?
- Во Франции-то? Во Франции все дышат. Говорят еще «вольно дышится на Монмартре»… по-моему, это во Франции.
Не уверенные в своих знаниях по географии, мы все правильно измеряли ценность человека – он должен и дышать и двигаться. Впрочем, при том количестве смерти на квадратный метр у нас не возникало предчувствия, что когда-нибудь мы будет измерять ее в долларах в месяц. Странно – я сейчас хочу быть ценным и быть в силах еще сколько-нибудь лет вспоминать Маглерку.
Да, не получается ни с философией, ни с возвышением души от мирского. Когда нужно было начинать? Не тогда ли, когда я возвысился над землею первый раз, выгуливая в горах Её Сумасходительство?
Мы шли по ведущей прямо от подножия заасфальтированной аллее, обсаженной по обочинам соснами. С нее можно было свернуть и углубиться в ущелье, где жили темные бабочки с глазами на крыльях.
- Будьте осторожны, - сказали нам родители. – А то вас украдут кочевники.
- Не украдут, я их всех убью из засады, - нашла выход Маглерка.
- Зачем ты так говоришь? – спросил я, когда мы шли по аллее. – Нельзя никого убивать.
- Тогда они станут не нужны нашим родителям, чтобы нас пугать, - объяснила Маглерка. – Йо-ох!
Я изучающе посмотрел на Маглерку, и решил, что сам тупой, раз она мне таковой не кажется.
Я оказался неправ – посольский то ли психиатр, то ли педиатр, поставивший ей этот диагноз, канул в безвестность, а Маглерка училась на каких-то экспериментальных курсах при Оксофорде – неплохо для слабоумной. Впрочем, курсы эти были для людей с неординарным мышлением. Недавно она написала мне оттуда. Прямо с курсов.
«Помнишь Маргариту (Маглерку), с которой бегал по горам? Я до сих пор вспоминаю то чудесное время и тебя. Так вспоминала, так вспоминала, что даже выяснила твой адрес, хоть это было трудно – ты с тех пор переезжал не один десяток раз. Хотелось бы тебя увидеть…»
«Мне бы тоже» - не успел ответить я. Мне бы очень хотелось увидеть тебя… да и просто дожить до завтра, если честно. Это было бы совсем неплохо. Лучше, чем солнышко, открытая квартирка и дохлый Артурчик на полу. Арчибальдик даже. Говорят, некоторым смерть придает величие. Некоторый ли я?
Но я ведь еще в Афгане отменил смерть. Я не умру, даже если меня убьют. Я просто перестану дышать и двигаться. Отдохну немного.
Я посмотрел на мунтновато-розовых, мерцающих моей головной болью смертных. Они не подозревают о моем пошлом счастье.
Бандит покрупнее поднес к моему глазу остро заточенное лезвие. Стало противно и страшно.
У меня есть только багаж прошлого. Я, интеллигент с ординарным мышлением, считаю нонсенсом устраивать засады на бандитов с кухонным ножом в руках.
- У меня нет денег, - сказал я, не понимая, почему еще не расплакался. Впрочем, я и самого начала не собирался, сжав зубы, сохранять хладнокровие. Почему-то сейчас гораздо более важным было вытащить затерявшиеся в прошлом ивы над речкой Кабул, Маглерку, которая каталась по дну этой реки на велосипеде. – Я сейчас скажу то, что меня убьет, если только вы не поймете, что это правда - их, денег, правда нет. Я ничего не стою.
…и если мне что-то и способно придать величие, то только смерть. Душонка, обремененная трупом, где-то оборонила свое бремя.
Забыв, что эмоциям не место при дознании, крупный ударил меня, и я провалился в сны. Наверное, в глазах друг друга мы выглядели взаимно ненужными, несмотря на то, что двигались и дышали.
Я очнулся. Картинки перед глазами были, как наяву – в частности, я видел Маглерку, она стояла, как живая, и радостно подпрыгивала. Мы говорили мысленно. «А вот вы не умрете, Ваше Сумасходительство. Вы даже не изменились за двадцать лет. Вы, наверное, мутант… или наоборот: все мутанты, кроме Вас… Для Вас нет ни смерти, ни добра и зла…»
- Смотри, Артур, - начала она, как обычно. – Видишь?
Голоса раскалывалась, как наяву, и глазам стало больно смотреть вниз, где темной кучей громоздился тот, что побольше. Поменьше – лежал подальше. Во всем своем величии.
Хотя нет. Голова скворца выглядела красивее. А может быть, я был моложе.
- Вижу, - прошептал я ошалело. Все же такое бывает не каждый день.
- Я устроила на них засаду, и они перестали дышать и двигаться! – возопила Маглерка. – Йох!!!
И она крутанулась на одной ноге. В ее детской лапке коричневато блеснуло лезвие большого кухонного ножа.
